В такие моменты, Нинка замирала и самоотверженно строгала на кухне салаты, жарила мясо, пекла пироги. После создания очередного шедевра в пиите просыпался волчий аппетит.
Потом всё утихало. Наступала рабочая стадия огранки созданных шедевров. Всё замирало до очередной неудавшейся любви, когда в миллионный раз непонятый Меерзон выбрасывал в жизнь адекватное состоянию мятущейся души, творение.
Но его печатали, он становился популярным, амбиции возрастали, сам он обрастал нужными людьми, как дуб мхом, а Нинка тихо жила при нём, довольствуясь лишь разовыми радостями, которые прибивала к её берегу насмешница-судьба.
Наскоро выпроводив изумлённую Нинку, Люся стала лихорадочно соображать: куда девать то немногое, что у неё припрятано (в свёртке с цацками дантистов лежали и плоды её мародёрского налёта на мёртвую свекровь). И неизвестно, чьего разоблачения она боялась больше, государственной Фемиды или семейного осуждения? Ну, не в помойку же это всё на самом деле!
Рука сама по себе набрала номер телефона «блаженной» Ляльки: «Только Лялька не предаст и не сопрёт драгоценный свёрток».
Лялька открыла дверь в весёлом кружевном фартучке, в таком же сидел на кухне её сынишка. Они лепили пельмени, рядом колготилась Лялькина колоритная бабушка. Бабушка жарила яичницу с чем-то странным, но приятно пахнущим.
– Люся, вы будете кушать яичницу с мацой? Я вас уверяю, это-таки вкусно, пальчики оближете!
Люся растерялась:
– Лялька, – тихо шепнула она, – бабка, чо совсем плохая, яичница с мочой?
– Ну и тёмная, ты Люська, не с мочой, а с мацой. Маца – это еврейский пресный хлеб, его обычно в пасху едят. Что же тебя твои ушлые евреи не просветили? Или они, кроме Мамоны, никого не признают?
– Какого Мамоны, я не знаю никакого Мамоны? – испуганно моргнула на Ляльку Люся.
– Ладно. Проехали.
– Ляль! У тебя выпить нету?
– Это не ко мне, это к бабуле, она у нас по этой части.
– В смысле? – изумилась Люся.
– Да не в том, конечно, она у нас в семье алкоголем заведует.
– Так ты спроси!
– Бабуля! Там у нас в заначке есть что-нибудь для поднятия тонуса? – блеснула зубами Лялька.
– Щас! – коротко ответила колоритная бабушка и вышла из кухни в комнату.
Погрохотала там, покряхтела и вернулась, держа, как заправский халдей, три крохотные рюмочки в опрокинутой ладошке и початую бутылку коньяку «Десна».
– Это Лялечке подружка из Киева с оказией передала. Ой, Лялечку все так любят, все так любят… – начала, было, бабуля.
Ляля деликатно кашлянула в кулачок и дифирамбы в её адрес угасли. Люся таких крохотных игрушечных рюмочек с роду не видела, потому не мудрено, что она их проигнорировала и уверенным заправским жестом плеснула коньяк прямо в чашку, опрокинула, закусив украинский коньяк еврейской мацой. Бабушкины глаза увеличились в размере втрое, стали даже как будто моложе.
Выпив, Люся сразу приступила к делу, с которым, собственно, сюда и пожаловала. Позвала Лялечку покурить на лоджию и там вручила ей аккуратный свёрток, вкратце изложила сюжетку про то, что вещи не её, но надо сохранить их какое-то время. Никому не показывать и ничего про них не рассказывать. А через пару недель она, Люся, за ними приедет – всего то и делов!
Лялька согласно кивала головой и думала уже о том, как бы поскорее сбагрить подругу восвояси, пока бабуля окончательно не обнялась с инфарктом от таких лихих замашек Лялиных знакомцев.
Люська грациозно выщелкнула за борт лоджии горящий окурок прямо на зелёный газон, что в их маленьком мирке считалось, чуть ли не святотатством и лениво спросила:
– Пойдём, что ли, продолжим?
Ляля посмотрела на неё загнанным зверем:
– Ты пощади старуху-то, дай ей помереть своей смертью, а не от избытка информации под лозунгом: «Есть женщины в русских селеньях».
– Ну, на нет, и суда нет! – Люся быстренько собралась и упорхнула.
По дороге к остановке она прокручивала в голове свой визит к Ляльке и приходила к убеждению, что та, всё-таки, окончательная дура, просто убогая какая-то. В доме всем заправляет бабка, малой вообще у неё на голове сидит! Берёт в дом тёмные вещи, ничего для себя не требуя и не оговаривая, курица какая-то, если бы не голос и глаза, вообще бы пропала.
Лялька, проводив Люську и улучшив минуту, сунула свёрток в газовую плиту, но не в духовку (ею постоянно пользовались), а в ящик под ней, где хранились разнокалиберные сковородки. Затолкала его поглубже, а вперёд, как редут, выставила патруль из бабушкиных сковородок. Так что семейные реликвии генеральши, объединившись с регалиями стоматологов, плавно перекочевали из одной газовой плиты в другую. Поменялся только район нахождения этих газовых плит.
