— Я понимаю, что не знаю этого человека, Саш… — шепнула она.
— Как ты узнала о его делах? — спросил я.
— Звонила Зинаида… она плакала…
Зинаида была когда-то нашей воспитательницей в детдоме, и как и все, кто в то время знал Козлова, была от него в восторге. Теперь она не могла понять, что стало с любимым воспитанником.
Я не ответил Свете. В подсобке как раз зашипел чайник. Залил кипяток в чашку, помешал ложкой, чтобы заваривалось быстрее. Поставил чашку на столик рядом со Светой.
— Прости, Саш, — шепнула она. — Мне не надо было приходить… — кивок на чемодан. — Просто… больше некуда, Саш… прости меня…
Она отпустила дочку и та вприпрыжку побежала по залу, крепко держа своего плюшевого медвежонка. Мелкая еще, не понимает… А Света нырнула лицом в ладони и заплакала.
Я подошел и обнял ее. Сквозь ткань чувствовал, как слезы медленно прожигают плечо. Светка молчала, тихо плакала, всхлипывала. Сейчас ей нужно было только одно — чтобы кто-то был рядом. Ей действительно некуда идти, никто бы не рискнул переходить дорогу Козлову в этом городе…
Никто, кроме меня.
Тук-тук-тук.
Стук. Я медленно обернулся, чувствуя легкое напряжение. В дверях, прислонившись плечом к косяку и сунув руки в карманы брюк, стоял он. Тот, кого я когда-то звал братом.
Виктор Козлов.
Тот самый Витька, с которым мы когда-то делили хлеб, линейки, побои и мечты. Волосы аккуратно зачесаны, пальто накинуто на плечи небрежно, как всегда. Перстень на мизинце, толстая золотая цепочка поверх водолазки и черные «итальянки», натертые до блеска. По виду типичный «пахан» с рынка девяносто шестого. Только в глазах нет ни понтов, ни блатной романтики. Там была чистая сталь.
Он наклонился, машинально взъерошил рукой волосы дочки, будто просто зашел в гости. Хотел обнять малышку, но та убежала.
— Здорова, Саш, — сказал он, как будто вернулся с рыбалки. — Решил, с кем семья остается? Ты мне то хоть решение озвучь?
Козлов усмехнулся, прошелся по залу, кивнул на ринг.
— Мы с пацанами тут думаем… поднять движуху. Подпольные бои. Не те, что во дворах, а с нормальной ставкой, с кассой. Все красиво, — он вздохнул. — Я сейчас спортом занялся. Хочешь, будешь у меня чемпионом. Бабки хорошие, я своего брата не обижу рублем. Если договоримся, долю дам. Может твои детдомовцы ученики тоже захотят силой померятся.
Он скользнул взглядом по снарядам.
— Знаешь как компанию назову? Вектор!
Я вспомнил, что Вектором он называл своего щенка со времен детдома. Сентиментальность Витьке не свойственная. Но он из тех, кто больше любит животных, чем людей.
— Это не спорт, Вить, — тихо сказал я. — Это грязь. Ни один уважающий себя спортсмен в такое не полезет.
— А ты в Америке дерешься или на Олимпиаду собрался? — хмыкнул Козлов. — Ты по подвалам дерешься, Саш. Для тебя это неплохой шанс.
Он кивнул на банки с краской, которым я собрался красить стены зала. Здесь я все делал своими руками, за свои деньги, иногда в складчину с родителями учеников.
— Рабочих хоть наймешь, чтобы самому спину не гнуть. Красочку нормальную прикупишь. Ну и с протянутой рукой ходить перестанешь. Я же тебе все это от души, по-братски сделаю, — Козлов подмигнул.
Все это время Свету он будто бы не замечал. А теперь развернулся к ней с точно таким лицом, как в тот вечер, когда в последний раз мы сидели втроем — только тогда он принес Свете цветы. Сейчас из-за пояса его брюк выглядывала рукоятка ПМ.
Света вздрогнула, вся сжалась. Дочка бросилась к маме и крепко ее обняла.
— Встала и пошла, тварь, — произнес Козлов, не повышая голоса.
Он сделал шаг к ней навстречу.
— Выражения выбирай, — отрезал я.
Витя вскинул бровь и перевел взгляд на меня. Все в его облике оставалось прежним: холеное лицо, отточенные жесты… Козлов всегда заинтересовывал женщин и на сцене у него действительно могло получиться. По крайней мере до тех пор, пока во взгляде не появилось что-то чужое, хищное.
Рука Козлова скользнула по ремню. Я отстранился от Светы, встал между ними.
— Ты что, серьезно, Сань? Или попутал? — фыркнул он. — Это моя баба. Мой ребенок. Все мое.
Говоря, он продолжал тянуться к пистолету.
Я перехватил его запястье.
— Не здесь, Витя, — сказал я. Тихо. — И не с ней.
Козлов попытался вывернуться. Я не дал.
— Уходи, — сказал я. — Ничем хорошим это не закончится.
Мы стояли почти вплотную. Я чувствовал запах его дорогого одеколона и перегара — смесь, от которой мутит сильнее, чем от удара в печень. Эта скотина пришел за Светкой снова нажравшись. Костяшки на кулаках стесаны, от них у Светки были те жуткие синяки.
Козлов не отводил взгляд. Глаза недобро блестят, зубы стиснуты, челюсть двигается. Но его пульс под моей рукой бился ровно — Витя не боялся. Он был злой, самоуверенный и привычный к тому, что мир гнется под него. Я же был единственный, кто не давал себя сломать.
— Руку убрал, Ефимов! — процедил он. — Не делай то, о чем пожалеешь.
Я в ответ второй рукой вытащил у него пистолет, сунул себе в за пояс.
— Помнишь тебя хотели закопать на свалке, Вить?
— Допустим?
— Единственное о чем жалею, что тебя тогда спас. На свалке тебе самое место. Ты теперь сам стал мусором.
