Хозяйка сидела у окна. На фоне яркого утреннего солнца был виден лишь ее силуэт с изящной тонкой шеей и забранными в тугой пучок волосами. Джинни вошла в гостиную и неловко присела в реверансе.
— Вы хотели меня видеть? — пробормотала она.
Старуха повернулась, и ее лицо скрыла густая тень.
— Подойди поближе, девочка, — сказала она, и Джинни послушно шагнула вперед. — Вот. Возьми меня за руки, — велела хозяйка.
Джинни едва не вздрогнула, коснувшись узловатых, скрюченных рук — блестящих, словно полированное красное дерево, изрезанных тысячами крошечных морщинок, но при этом невесомых, легких и воздушных, словно гусиные перья. Костяшки пальцев были усеяны шишками и ямками, словно крошечный горный хребет, и сквозь истончившуюся смуглую кожу проглядывали старые сероватые кости. Гладкие белые пальцы Джинни, сжимавшие ладони старухи, напоминали весенний цветок, распустившийся посреди кучи мусора.
Хозяйка сказала:
— Только руки у меня и были, девочка.
Джинни попыталась улыбнуться и ответила:
— Да, госпожа.
— У тебя красивые пальцы, — заметила та. — Когда-то, давным-давно, и мои были такими же. Они стали моей судьбой и моим счастьем.
Джинни посмотрела старухе в лицо. Ее глаза отливали пугающей темной зеленью мельничного пруда. Девушка стала размышлять о ее голосе: каков он? Говор у хозяйки странный — не шотландский, не ирландский, не валлийский. Он не походил ни на американскую речь, ни на зычный акцент немцев или голландцев. В нем не было ни итальянской ритмичности и напевности, ни еврейской гортанности. Не слышалось в нем ни протяжности и насмешливости, какую ей доводилось встречать у негров, ни отрывистого уверенного стрекота англичан.
Хозяйка прикрыла глаза, откинула голову и, слегка кивнув, произнесла:
— Я видела, Джинни Бранд, как ты отделала ту здоровую девку в очереди у пекарни.
Джинни покраснела и сморщилась, но хозяйка только радостно хохотнула, трясясь всем своим тощим телом.
— Поделом ей досталось, верно? Ты напоминаешь мне одну прелестную юную барышню, которую я когда-то знала. Это было очень давно.
— Простите, госпожа. Да, я тогда вспылила. Но наш Кенни об этом ничего не знал. Та девка стала цепляться ко мне, потому что я из Шотландии. Вот я и взбесилась. Мне очень жаль, если это доставило вам какие-то неприятности, госпожа.
Хозяйка улыбнулась, обнажив крепкие белые зубы, и похлопала Джинни по руке:
— Ну и здоровенная же была толстуха, да?
Ободренная озорной улыбкой на старческом лице, девушка ответила:
— Да, верно, госпожа. Здоровенная толстуха. И рот у ней поганый. Она такие гадости говорила, госпожа…
— Вот и хорошо, что ты затолкала эти гадости ей обратно в глотку, девочка моя. Вижу, кулак у тебя быстрый. Да и размах хороший.
Последнее замечание озадачило Джинни.
— Ты все правильно сделала, — продолжала старуха. — Иногда женщине приходится драться. Хорошо, что ты это умеешь.
Она подалась вперед, вперившись в Джинни темно-зелеными глазами. Утреннее солнце прогревало гостиную, и в его лучах плясали пылинки.
— Кто твои родители? — спросила хозяйка.
— Отец был шахтером. Он тому два года как погиб, когда шахту затопило. Мама умерла на следующий год от лихорадки вместе с младшей сестренкой. Поэтому Кенни за мной и послал. И я вам очень благодарна, госпожа, что позволили мне приехать.
— Кенни слишком хороший человек, чтобы прозябать в плавильне, а если ты из его родни, то наверняка и сама хорошая. Да еще такая милая и красивая, что мои старые глаза радуются уже от одного твоего присутствия. И песни твои я слышу, дитя мое.
Джинни прикрыла рот ладонью:
— Простите. Я буду петь потише, чтобы не досаждать вам, госпожа. Там, откуда я родом, мы все время поем.
— Никогда не извиняйся за поэзию, девочка. И тем более не извиняйся за мистера Бёрнса. Он лучше всех на свете, хотя его бедное сердце было разбито. Наверное, его обидела какая-нибудь шотландская красотка вроде тебя, Джинни Бранд.
Девушка попыталась улыбнуться, но была слишком озадачена странными речами старухи и только порадовалась, когда та протянула ей руку и сказала:
— Помоги мне пересесть в кресло. Я устала сидеть на стуле.
Девушка взяла хозяйку за руку и поддержала ее, пока они шли через гостиную. Крошечная фигурка владелицы поместья казалась такой же невесомой, как и ее узловатые руки: она словно плыла, держась за руку Джинни, к креслу возле камина. Рядом с камином стоял тяжелый шкаф из темного дуба с блестящими стеклами, и пока старуха медленно опускалась в кресло, словно запоздалая апрельская снежинка, Джинни украдкой бросила взгляд внутрь. Там не было ни безделушек, ни фарфора — мейсенского или стаффордширского. Вместо этого посреди единственной полки на тонкой льняной салфетке было бережно уложено бронзовое колечко, а рядом с ним — обрывок выцветшей красной ленты. На огромной стеклянной полке вещицы казались совсем крошечными и словно парили в воздухе.
Когда девушка снова посмотрела на старуху, та все еще улыбалась. Со стороны окна тихую гостиную заливал золотистый свет косых солнечных лучей, и все пространство вдруг наполнилось пляшущими искорками пылинок.
Хозяйка сказала:
