Мы больше не вспоминали о Билли Стиксе после того вечера, когда Джейни врезала ему булыжником, и не слыхали, чтобы его нашли мертвым. Его отец не приходил в «Чемпион» с расспросами о произошедшем. Стикс-старший и сам напоминал ходячий труп: вечно кашлял и отхаркивал собственные легкие, истерзанные горячим паром в литейном цеху.
Но, что бы ни случилось с Билли Стиксом, остальная шпана меня не трогала. Иногда я встречала Таннера и Майки на углу возле железнодорожной гостиницы, но они обходили меня стороной и больше не обзывали цыганкой или шлюхой.
Получив от Кэпа книгу, я без памяти влюбилась в чтение. Мне нравилось составлять слова из звуков, обозначенных буквами, хотя я никак не могла понять, правильно ли их произношу. У меня ушло всего три недели на то, чтобы выучить названия всех стран на моем глобусе. Кэп в это время сидел рядом, слушая меня, и приговаривал: «Да… Да… Хорошо». Но когда я попросила его прочитать слово «Маврикий», он замялся и неуверенно произнес: «Маурикей».
Пока я читала, «Чемпион» заполнялся людьми, и все требовали выпивки. Билл потерял кучу денег во время забастовки, раздавая пиво и хлеб задаром, а потом еще приходилось платить штрафы за драки и беспорядки: магистраты слали письмо за письмом, угрожая отобрать лицензию, если Перри продолжит причинять беспокойство.
Я попыталась прочитать одно из таких писем, запечатанное настоящей красной печатью. Билл суетился за барной стойкой, приговаривая:
— Пустяки. Пусть эти скоты пишут про меня что хотят.
В конце концов мы прочитали письмо вдвоем с Кэпом, и он заявил, что Биллу лучше быть осторожнее, иначе у него отберут источник средств к существованию, на что Громила ответил:
— Чтоб они все сдохли! — и налил себе еще кружку.
Но он становился все медлительнее, стал хромать при ходьбе, щуриться и приглядываться, словно совсем ничего не видел. Джейни тоже постоянно торчала в «Чемпионе», и они с Биллом пили эль и пели, и она везде сопровождала Громилу, иногда подсказывая, на что он смотрит, будто сама стала его глазами. Вскоре Джейни привыкла оставаться на ночлег в кровати Билла, и я этому только радовалась, потому что у меня словно снова появилась настоящая семья, с мамой и папой, если не считать того, что оба «родителя» все время были пьяны и никогда не готовили еду и не прибирались. Этим занималась я.
Когда Билл напивался в стельку, он заставлял всех приветствовать портрет Виктории и петь «Боже, храни королеву». По его словам, так он определял, есть ли в заведении радикалы и чартисты. Тех, кто не вставал, Громила бил на месте.
Однажды в августе, в пятницу во второй половине дня, когда я мыла окна, выходящие на улицу, пытаясь оттереть с них копоть и грязь, и отскребала жесткой щеткой со щелоком пятна мочи с кирпичных стен, на Спон-Лейн появились две красивые дамы и джентльмен.
Они стучали в двери, разговаривали с мужчинами и женщинами, которые были дома, и раздавали им листовки. Еще они общались с детворой, игравшей на улице. Большинство взрослых в это время находились на работе, где могли задержаться, потому что по пятницам на многих литейных предприятиях и шахтах платили жалованье. Я смотрела на незнакомцев и думала, что эти нарядные проповедники далековато забрались по темной улице. К тому же никто из взявших листовки, насколько я знала, не умел читать.
Джентльмен — высокий, в черном сюртуке и тугом белом воротничке на шее — носил седеющие бакенбарды, а в руках держал трость. Обе молоденькие женщины были в простых серых льняных платьях и аккуратных белых шляпках, что показалось мне рискованным, ведь в воздухе так и летали искры и копоть.
Увидев меня возле «Чемпиона», троица проповедников подошла поближе. Женщины оказались очень молодыми и симпатичными: обе стройные, белокожие, с алыми губами и рыжеватыми светлыми волосами, и похожие друг на дружку, будто две горошины в стручке. У каждой в руках была небольшая черная книжица в кожаном переплете с красивым золоченым обрезом, поблескивающим в их нежных пальчиках.
Когда они направились ко мне, такие милые и улыбчивые, я почувствовала себя грубой и неотесанной, точно свежераспиленное бревно, поэтому спрятала под фартуком крупные руки, покрытые шрамами от кулачных боев и тяжелой работы.
Джентльмен снял шляпу и поклонился, и на мгновение мне показалось, что он издевается, но обе девушки тоже слегка кивнули, а их улыбки были чисты и прекрасны.
Мужчина сказал:
— Добрый день, девочка. Твой отец дома?
Мне не хотелось говорить, что он уже напился до одури и теперь отсыпается вместе с Джейни Ми, поэтому я ответила:
— Нет, его нет, сэр. К тому же я хозяйка этого заведения, сэр. Меня зовут Энни Перри.
Он улыбнулся:
— Следовательно, это дом прославленного кулачного бойца, Типтонского Громилы?
— Вы правы, сэр, но мистер Перри сегодня уехал в Бирмингем, — солгала я.
Джентльмен протянул мне листовку и спросил:
— Умеешь ли ты читать, дитя мое?
— Умею, сэр. Я научилась с помощью книги из Манчестера и куска шифера с крыши.
А про себя подумала: «Он сразу меня раскусит, если попросит прочесть хоть строчку».
