— Определенно, ты хороший ребенок, Энни, и в нашей маленькой школе ты увидишь больше света во тьме, чем в сотне таверн и притонов, сколь бы чисто ни были вымыты их окна.
Пустошь на возвышенности, тянувшейся между Типтоном и Билстоном, никогда не огораживалась. Она оставалась общинной землей, на которой любой местный житель мог свободно пасти скот и лошадей в те времена, когда другие участки вокруг городов отходили землевладельцам, хозяевам металлургических заводов и фабрик. Даже после принятия закона об оградах, когда хорошие пастбища и огороды в низинах отбирали у бедных и приписывали к владениям богатых, пустошь с десятками петляющих звериных троп и зияющих черных болот сохраняла свободу.
Наверное, это случилось потому, что здесь не было леса, пригодного для вырубки: на пустоши росли только чахлые сосны, ивы, боярышник да невысокие кривые дубки. Пастбища тоже были скудные. В голодные времена люди из лежащих в низине шахтерских и металлургических городов приходили сюда после дождей собирать грибы и одуванчики, но больше на склонах не попадалось почти ничего съедобного.
Инженеры с шахт сэра Эндрю Уилсона-Маккензи много лет бурили и изучали песчанистые участки, поросшие вереском и папоротниками, но не обнаружили ни следа залежей угля. Под акрами сухой и скудной земли не нашлось также месторождений извести, железной руды или селитры. Если бы они здесь были, закон позволил бы сэру Эндрю и его деловым партнерам огородить эту землю и завладеть ею, как они поступали в других районах. Место было слишком возвышенное и слишком отдаленное от канала, проезжих путей и новой железной дороги, поэтому не представляло интереса для строительства фабрики. К тому же на безводной, если не считать нескольких небольших болот, пустоши было нечем приводить в действие колеса водяных мельниц.
Место оставалось диким, и немногие пускались в путь по пыльной тропинке, пересекающей пустошь. Зимой высокий склон, повернутый к северу, был серым и безжизненным, продуваемый всеми ветрами и промороженный, а ложившийся в декабре снег частенько задерживался в тенистых лощинках до конца мая.
Летом те, кто решался пройти или проехать через пустошь, могли насладиться недолгим буйством жизни и красок: желтый утесник и лиловый вереск, колокольчики и клевер весной; дикие орхидеи и фиолетовые цветки мытника летом. Голубые бабочки резво порхали над цветками, а воздух наполнялся пением жаворонков и славок. На глыбах песчаника грелись ящерицы и гадюки, а по ночам из высоких папоротников доносились трели козодоев.
Лишь раз в год на пустоши собирался народ, и с окрестных городков сюда стекались десятки повозок и сотни людей, обутых и босых. С незапамятных времен пустошь служила местом для ярмарки, проходившей в конце лета. Ламмас[9] являлся единственным днем в году, не считая Рождества, когда гвоздарям, литейщикам и шахтерам дозволялось не ходить на работу. Этот праздник был старше любой из церквей в обоих соседних городках; даже старше веры, которую там проповедовали. И с каждым годом по мере роста населения городов росло и число посетителей ярмарки на Ламмас.
Среди участников теперь осталось так мало людей, работающих на земле, что смысл праздника — благодарение за урожай — почти совсем потерялся.
В последние годы ярмарку облюбовали бродячие артисты, и пыльный клочок земли с притоптанными папоротниками и вереском усеяли шатры с играми, аттракционами, диковинами, представлениями и развлечениями.
Власти обоих городов каждый год соревновались между собой в том, кто привлечет больше самых экстравагантных представлений. Городской совет Типтона с полным основанием считал праздник Типтонской ярмаркой, а в Билстоне ее называли Билстонской. Для гвоздарей и шахтеров, валом валивших по дорогам все три дня последней недели августа, пока продолжался праздник, это была просто ярмарка на пустоши, и взволнованная ребятня каждый год мечтала попасть туда, а отцы и матери, еле сводящие концы с концами, долгие месяцы откладывали редкие пенни, чтобы потратить их в балаганах и палатках.
В год, когда Энни исполнилось шестнадцать, ярмарка принимала «Иллюминированный цирк» мистера Эстли; огромный шатер освещался изнутри газовыми и масляными фонарями, отбрасывающими огромные пятна света на арену. Здесь целыми днями выступали наездники, канатоходцы и акробаты на трапеции, и народ толпами валил поглазеть на знаменитого клоуна Чарли Кита.
В театральном шатре разместилась «Новая и оригинальная гротескная пантомима Джерри Смита», в которой несчастного бродягу гоняли, били дубинками и пинали отвергнутые любовницы, злые отцы и разъяренные работодатели, а шайка крикливых торговок рыбой колотила его селедками. Из шатра слышались взрывы довольного хохота, разносившиеся над толпами, томящимися в очереди в ожидании следующего представления.
