Мэй видела: признаваться себе в этом мать не хочет. И хотя на душе у нее лежал камень, она постаралась отшутиться:
– Вязать и лазать по горам? Тебя и вправду ждут перемены.
Про инвалидную коляску она промолчала. Мэй оглядела кухню, пытаясь представить, как Барбара, которая и так с трудом ходит, лавирует здесь среди коробок и нужной и ненужной мебели. Здесь и здоровому человеку не пробраться. А про инвалидную коляску, ходунки и даже просто шаткие ноги и говорить нечего. Понимает мать или нет, как необходима ей помощь Мэй? Как важно, чтобы Мэй просто-напросто освободила пространство? Весь хлам немедленно надо выбросить. Ее крепкую, здоровую мать было не изменить. Но теперь, раз уж необходимость перемен пришла к ним в таком обличье, Мэй своего добьется.
– Если хочешь, почитай – тут все написано. А может, и не надо. – Барбара положила листок обратно в мешок и осторожно опустила его на пол. – Так ли иначе, у меня все в порядке. Я обо всем подумала. Я справлюсь. Пока могу, буду управляться в «Мими». А потом Энди – больше-то некому.
Вот и опять песня, которую Мэй слышит со дня приезда. Она знает, чего мать хочет. Это сразу было понятно. Теперь понятно, почему мать так настаивает.
– Мама, наверное, было бы проще, если бы я здесь жила?
Барбара промолчала. Вместо нее ответила тетя Эйда:
– Твоя мать, Мэй, не хочет, чтобы ты для нее чем-нибудь жертвовала. Она хочет, чтобы ты сама захотела вернуться. Я правильно говорю, Барбара?
По-прежнему глядя в сторону, Барбара кивнула, и Мэй поняла: мать плачет. Как она плакала, Мэй видела только один раз в жизни. Аманда тогда отравилась и попала в больницу. Медсестра, которая знала Барбару давным-давно, прямо сказала, что отравление вызвано какими-то испортившимися продуктами – либо слишком старыми, либо хранившимися неправильно, либо куском курицы, принесенным из ресторана и не убранным в холодильник. С тех пор Аманда не ест курицу. Мэй вдруг поняла, что ее мысли невольно переключились на сестру.
– Аманда не знает?
Мать покачала головой.
– Мы не очень… – Она еще раз коротко вздохнула. – …мы не очень много разговариваем.
– А должны бы, – сердито буркнула Эйда. – Я всегда говорила, что эта семейная распря – сущая нелепость. Подумаешь, хилый жареный цыпленок! Курица должна оставаться курицей, а не становиться для всей семьи камнем преткновения.
– Что значит подумаешь?! – вскипела Барбара. – Она вышла замуж за праправнука Фрэнни! Мое дело, Эйда, – защитить «Мими». Защитить от тех, кто хочет наш ресторанчик изменить до неузнаваемости. Или вовсе закрыть. А эти Погочиелло только о том и мечтают. Ты-то в свое время «Мими» бросила, но я этого делать не собираюсь.
– Наладить отношения с Амандой и бросить «Мими» – отнюдь не одно и то же. Ресторанчик, Барбара, твой. Он такой, каким ты его хочешь видеть.
– Аманда выбрала, на чьей она стороне. – «Аманда» она произнесла так, словно ей трудно было выговорить имя дочери. – А ресторанчик наш, твой, мой и Мэй. Но долго он нашим не останется, если мы не выиграем. – Она посмотрела на Мэй и сразу отвернулась. – Может, настало время сдаться?
– Сдаться?
В до отказу забитой барахлом материнской кухне жарко. Окна закрыты, занавески, как всегда, задернуты. Но Мэй бросило в холод так, как если бы здесь появилась тень Мэри-Кэт, Мэри-Маргарет или любой другой старушки, призрак которой обычно пугает их в темноте. Но это была не Мими. Это она, Мэй, услышала от матери невероятные прежде слова. Ни предположить подобное, ни тем более сказать вслух матери прежде даже в голову бы не пришло. «Мими» – это что-то вечное, потому что вечна сама Барбара.
Барбара. У которой теперь Паркинсон и которая, как бы это ни было на нее не похоже, настойчиво говорит им, чем чревата ее болезнь.
– Мама, но пока-то с тобой все в порядке! – чуть не закричала Мэй. – У тебя есть Энди. Дела в «Мими» идут неплохо. Мы победим в «Войнах». Даже если не победим – плевать, развал в доме – плевать, рецепт украли – плевать. И на какие-то там правила «Кулинарных войн» тоже плевать с высокого дерева. У тебя, мама, от посетителей отбою нет. Люди «Мими» любят. Ты любишь «Мими». Ресторанчик – часть Меринака. А ты говоришь сдаться! Как можно! Как ты даже подумать об этом можешь?!
