– Но одной только железной двери не хватит, чтобы удержать такое могучее зло. Его надо уничтожить, Натан, и поскорее. Я больше не могу защищать город от его аппетитов. А теперь, когда я открыл вам нашу фамильную тайну, я чувствую, что действовать придется быстро, иначе зверь войдет в силу, и уже ничто не сможет его остановить. Оно слышало, как я предал его, и теперь алчет моей смерти.
Это окончательно убедило Баттрика. Цивилизованные добродетели благоразумия и милосердия утратили над ним всякую власть. Собственный сегодняшний опыт и отчаяние хозяина дома пробудили в нем первобытный страх неизвестного. Он согласился принять участие в уничтожении твари и поклялся, что никому ни слова об этом не скажет.
Коллум заверил его, что вполне в состоянии провести еще одну ночь в доме бок о бок с Адским Дитятей, и Баттрик решил вернуться в город. Назавтра он снова приедет в усадьбу, чтобы вместе с хозяином спланировать казнь и погребение чудовища, так как копать могилу все равно лучше при свете дня.
На крыльце, стоя под зубастой китовой аркой, Коллум крепко пожал ему руку.
– Жалко, что отец не сделал этого с самого начала, – сказал он. – Тогда и он, и мы с Эммой могли бы избегнуть этой напасти, что так медленно выпивала наши жизни.
Он пробежал рукой по холодной кости.
– Я знаю, что где бы он сейчас ни был, отец одобряет то, что мы намерены совершить.
Баттрик молча кивнул в знак согласия. Он пожелал хозяину дома доброй ночи и погнал упряжку во тьму. Когда он проезжал ворота, козодои снова затянули свою неумолчную песнь. Их скрежещущие вопли мигом лишили осенний вечер всякого покоя.
Дома доктор долго лежал без сна: живые картины того, что он увидел и услышал сегодня, не давали сомкнуть глаз. Стоило ему смежить веки, как Адская Колыбель тут же вставала перед мысленным взором во всех отвратительных подробностях. Как ни старался, он не мог стереть из памяти яростный лик Дитяти, исполненный такого зла, что, казалось, просто невозможно измучить живую плоть и кости до такой степени, чтобы они обрели такое дьявольское подобие. Еще бы Капитан Хью не отказался считать себя родителем подобного монстра!
А теперь и он, Баттрик, оказался причастен к ужасу Коллумов… Он поклялся уничтожить существо, в котором, несмотря на невротические протесты Лоренса и непонятное отцовство, еще могла тлеть искра человеческого начала. Да, оно злое и инстинктивно склонное к убийству, но достаточно ли этого, спрашивал доктор себя, чтобы предать куда более великую клятву, обязавшую его, Натана Баттрика, использовать свои профессиональные умения только ради сохранения жизни? Положение выглядело безвыходным, и доктор ворочался с боку на бок, не в силах понять, что же ему делать с такими противоречивыми обязательствами.
Три часа он лежал, глядя, как медленно ползет по стене платок лунного света… а потом у кровати зазвонил телефон. В приливе внезапного ясновидения Баттрик понял, что это не какой-нибудь обычный вызов к больному. Он выпрыгнул из кровати и сдернул воронку с крюка. Голос Лоренса Коллума зазвенел у него в ухе:
– Натан, скорее сюда! Мы не в силах его удержать! Оно сейчас вырвется из Колыбели!
На заднем плане раздавался треск дерева и дикий, неистовый вой, какого не услышишь из человеческой глотки. Телефон грохнулся на пол, Баттрик заметался по комнате, сражаясь с одеждой, а потом выскочил в двери и помчался в сарай, не чувствуя укусов первого мороза. Со сверхъестественной скоростью он запряг лошадей и погнал их прочь от теплого стойла – в ледяную тьму дороги, где луна едва пробивалась сквозь сплошной полог нависших ветвей. Через пять минут после звонка упряжка, сверкая выкаченными глазами и закусив удила, промчалась через мост, оставив позади Пенаубскет, и загрохотала по Уиндхэм-роуд.
Доктор всегда старался быть своим кобылам добрым хозяином, но сейчас нещадно нахлестывал их, сопровождая экзекуцию выражениями, в обычных обстоятельствах совершенно чуждыми его устам. Черные купы кленов и дубов проносились мимо, их острые ветви до крови хлестали его по лицу, когда кабриолет проносился слишком уж близко к обочине. Дважды казалось, что все – и экипаж, и лошади, и возница – сейчас полетит в тартарары, таким карьером они шли через повороты, где гранитные утесы оттесняли дорогу то вправо, то влево. Если бы какой-то добропорядочный горожанин оказался в сей глухой час на дороге, он бы перекрестился от ужаса, созерцая, как мимо, повинуясь ударам кнута, летит эта адская колесница. Баттрику казалось, что прошла уже целая вечность, но наконец впереди засверкали огни Коллум-хауса. У каменных столбов, отмечавших границу усадьбы, лошади встали, едва не скинув кучера с облучка. Кнут щелкнул раз, другой, но они решительно отказались двигаться дальше и стояли, дрожа и готовые в любое мгновение вскинуться на дыбы пред лицом ужаса, который их обостренные чувства ощущали даже на таком расстоянии.
