Древний, загадочный, лживый и опасный культ Порока, порожденный в древние времена двенадцатью магами-ренегатами, что хотели любой ценой получить Силу. Забытый, считавшийся уничтоженным — но на самом деле дремавший в душах пятерых представителей разумных рас, передающийся по наследству, сохраняющий себя, жаждущий объединиться и возродиться.Кто встанет на пути подлого, жестокого, лицемерного и равнодушного демона культа? Извечные хранители Империи, или великие маги Академии, или, быть может, священнослужители Магнуса? Нет. Четверо людей, волею то ли случая, то ли чьего-то изощренного и жестокого ума сведенные вместе, и вместе с ними — юный полуэльф, которому придется сражаться не только с демоном, но и с самим собой. Ведь в нем тоже живет Грань, стремящаяся объединиться с другими частями себя и восстать, низвергнув мир в пучину Порока.
Над городом бушевала гроза. Гром раз за разом раскалывал небо пополам, темные, мрачные тучи накрыли Мидиград пугающе непреодолимым куполом, яркие молнии зло вспарывали темноту. Зловеще завывал ветер, швыряя в оконные стекла пригоршни воды. Струи сильнейшего ливня схлестывались в незримом поединке, переплетались, соединялись — и вновь разбегались, разметанные по сторонам порывами ураганного ветра.
Мэхил, вздохнув, окинул взглядом большой зал таверны, оценивая масштаб последствий побоища. Не везло старой доброй «Пушистой наковальне» в последние дни. Не далее, как вчера вечером, в «Наковальне» отмечал какой-то не то праздник, не то просто день недели, небольшой отряд северян. Человек десять. Как водится, хорошо выпили, поорали песни, а потом заскучали… что логично, скуку развеяли дракой. Мэхил, конечно, сумел угомонить разбушевавшихся стражников при помощи молота, чьей-то матери, и нескольких знакомых, случайно или не очень, но оказавшихся в таверне. К сожалению, северяне все же успели попортить немалое количество столов и скамей — даром, что те были сделаны из цельного дерева, и далеко не каждому было по силам не то, что бросить — даже оторвать такую скамью от пола. Но варвары… что с них возьмешь?
Только трактирщик успел привести зал в порядок, заказать новые столы и скамьи, и навестить знакомых гончара и бондаря, которые поставляли в «Наковальню» один глиняную посуду, второй — деревянные кружки для знаменитого эля, как приключилась новая напасть, и как бы не почище прежней. Даже тот факт, что все убытки Мэхилу обещали возместить — а обещавшие господа были не из тех, кто свои слова нарушает — не примиряли его с сегодняшним происшествием.
Дождь за окном мало-помалу утихал, громовые раскаты вяло рокотали значительно севернее города, небо посветлело, возвещая о приближении рассвета.
Еще раз тяжело вздохнув, трактирщик выбрался из-за наполовину сломанной стойки, добрался до двери, перешагивая через валявшиеся повсюду обломки столов и скамей, разбитую посуду, и прочие следы побоища, и повесил на дверь печальную табличку «закрыто».
Спустя десять минут в таверне кипела работа. Двое дюжих парней споро растаскивали обломки, что в сарай — в хозяйстве пригодится, что в поленницу — тоже пускай пользу приносит. Удалившийся в свою комнату Мэхил скрупулезно подсчитывал убытки, перечисляя каждый сломанный предмет мебели, в особенности — дорогую и милую сердцу деревянную стойку из цельного дуба, каждый расколотый кувшин, покореженное блюдо, подпаленную шкуру на стене, и все прочие мелочи, впрочем, не пытаясь ничего преувеличить или завысить стоимость. Ребята из тринадцатого департамента мелочиться не станут, заплатят, сколько он скажет, однако и наглеть с ними не стоит. Раз заметят — потом головы не сносить.
От вычислений и подсчетов его оторвал осторожный стук в дверь.
— Хозяин, а с этим чево делать? — в щель между косяком и дверью просунулась сначала лохматая голова, а потом и весь «ходячий шкаф» Кемень. В руках он неуклюже вертел тонкую инкрустированную трость.
Несколько секунд Мэхил силился вспомнить, кто и когда мог ее оставить. Вспомнив, помрачнел.
— В угол поставь.
Когда Кемень вышел, трактирщик попытался вернуться к подсчетам, но подлые цифры не желали складываться и перемножаться. Повозившись с ними еще минут десять, Мэхил плюнул, и потянул к себе чистый лист пергамента. Ярлиг с ними, с цифрами, можно и завтра посчитать. А сейчас — составить отчет, пока подробности не выветрились из головы.
Большой зал таверны сегодня почти пустовал. Только двое купцов, собиравшихся отбыть еще днем, но задержавшихся из-за непогоды, мрачно пили эль в углу, да трое стражников упоенно резались в кости, поочередно проигрывая друг другу то алебарды, то мечи, то кирасы и шлемы. Впрочем, Мэхил совсем не жалел о таком малом количестве посетителей, и так оставалось всего два свободных стола. Занято, впрочем, было ровно столько же.
Из «купеческого» угла доносилось невнятное бормотание, из которого можно было вычленить многократно повторяющиеся слова: «убыток», «простой», «процентные ставки», «издержки по контракту», «неустойка», и тому подобное, постоянно перемежающиеся гораздо более понятными и эмоциональными ругательствами. Стражники ругались громче и замысловатее, но при том беззлобнее.
Мэхил медленно возил сухой тряпкой по чистой, полированной доске стойки, временами позевывая от скуки. Он уже около часа подумывал, не объявить ли о закрытии таверны и не выдворить ли стражников восвояси, но всякий раз, когда эта мысль укоренялась в мозгу, и трактирщик всерьез намеревался намекнуть ребятам, что они засиделись, как из зала летело: «Эй, еще эля и ребрышек!». Мэхил вздыхал, прикрикивал на служанку, и наполнял деревянные кружки пенистым, ароматным напитком.
