Быстро, на лету сверкнули слова, даже игра слов, как было тогда принято — все сверкали тогда остроумием, иначе было нельзя. Слова хоть и не алмазные, но вполне пригодные для мемуаров.
Совсем недавно я приметил на углу манежа табличку: «Построен в 1798 году архитектором Бренна. Перестроен Росси в 1823–24 годах». По бокам высоких дверей военные топорики, шлемы, латы. Михайловский манеж. Зимний стадион.
По другую сторону площади стоит другой «замок», который тоже надо было завоевывать. Высокий, темно-серый Ленинградский дом кино. Помню, как однажды сам великий Товстоногов рвался туда сквозь строй дружинников, перегородивших лестницу, и кричал кому-то наверх из своих: «Скажи там — Товстоногов пришел! Объясни им!» Бывать там в ушедшие десятилетия было чрезвычайно престижно, а для человека, который очень хотел быть, просто необходимо. Потому и препятствия, выставленные на входе, были чрезвычайными. Пробравшись через кордоны (особенно жесткие в дни иностранных премьер), счастливчики приводили себя в порядок в гардеробе второго этажа, поправляли съехавшие в борьбе галстуки и брошки и поднимались наверх. Тут уже все были из высшего света — царили замша, бархат, блистала кожа модных пиджаков, и какой-нибудь директор мебельного магазина или модный зубной врач ничуть не уступал в представительности и элегантности модному режиссеру, а порой даже и превосходил его. Но хозяева все равно смотрели свысока — изящный, ядовито-рыжий сценарист Никодим Гиппиус, мощный, уверенный режиссер Владимир Шредель, изысканно-бледный, болезненно-томный, но чрезвычайно цепкий и удачливый Александр Шлепянов, писатель и бильярдист. Появлялись другие — помоложе, но попроще. Чтобы ходить сюда, я окончил сценарное отделение ВГИКа, пять лет учился сценарному ремеслу — и достиг. Правда, только ремесла и достиг, но зато стал своим в этой элегантной толпе, оказавшейся при ближайшем рассмотрении, как и любая толпа, состоящей вовсе не из одних гениев. И чтобы понять это, стоило мучиться? А как же! Принадлежать к бомонду, к людям, допущенным к самому тайному — просмотру зарубежных фильмов, противоречащих нашей идеологии, — это стоило дорогого. Ты в элите, братстве приближенных и посвященных. Власть наша через Дом кино очень выборочно и дозированно дарила это счастье людям. Теперь это трудно понять — все перевелось в у. е., все олимпы сравнялись с почвой, но тогда!.. На «самых закрытых» просмотрах, где показаться перед другими такими же было несказанной радостью, появлялся порой даже секретарь обкома по идеологии — помню железную улыбку (железные зубы) одного из них.
Гас свет, и зал замирал. Вот потерявший все моральные устои герой, в исполнении Дастина Хоффмана, лежит с молодой женой. На экране почти полная тьма. Но дело не в этом «Я приведу Эвелин!» — шепчет Дастин. Эвелин, кажется, общая их подруга и любовница Дастина. «Нет!» — робко возражает жена. И после этого десять минут полной тьмы и тишины — и на экране, и в зале. Никто не осмеливается скрипнуть стулом или даже сглотнуть, чтобы не показать, что он так уж волнуется. Десять минут неподвижности. Сейчас кто-нибудь сглотнет, и все над ним засмеются: волнуется, как мальчик. Напряжение становится невыносимым! И вдруг спасение, облегчение, смех — откуда-то сзади доносится громкий храп! Все блаженно расслабляются, скрипят стульями, громко глотают слюну. Магия кино чуть-чуть отпускает, дает передохнуть. Дастин, кажется, приводит-таки Эвелин, но «саспенс», напряженное ожидание, на котором все кино держится, уже позади. «Эка удивил!» — кто-то насмешливо оценивает происходящее на экране. Думаю, для избалованных жизнью посетителей Дома кино происходящее на экране экзотикой не было: то было у нас самое вольное время. И многие смелые замыслы этого направления созревали именно тут, в Доме кино, — то была ярмарка искушений. Холеные, томные, многоопытные дамы, которые вполне могли себе позволить все, позволяли, молоденькие нимфетки, которые шли на все за-ради успеха или просто оттачивали технику! Все побывали тут! Жизнь прошла не мимо. Виртуозы кинематографисты, овладевшие искусством соблазнения в бесконечных южных киноэкспедициях, куда все красавицы города рвались «на пробы», начинали неторопливо, с коньячка. Такого томления в воздухе, как в полутемном баре Дома кино в те годы, не видел я больше нигде и никогда, ни в какой загранице! Мы явно шли впереди!
