Мигранты с высшим образованием стали в последнее время проблемой и для немецких должностных лиц: в 2005 году за Германией был признан статус страны иммигрантов, а значит – разрабатываются и специализированные программы, учитывающие и тех, кто в стране происхождения окончил высшее учебное заведение. Почти растрогали размышления одного из профессоров Ольденбургского университета – первого в стране предложившего программу для дипломированных иммигрантов из стран СНГ. В 2004 году Университет принял 17 наших соотечественников на педагогический факультет, позднее посчитав возможным после двух лет обучения получать квалификацию бакалавра по специальности «межкультурная педагогика». В немецких школах не хватает сегодня учителей, и ольденбургский профессор сетовал, что приезжают специалисты, а их возможности никто, практически, не использует. Замечу, что эти небольшие шаги навстречу были сделаны только по отношению к поздним переселенцам – российским немцам, среди которых, кстати, 40 000 учителей. Недавно опубликованные материалы Института изучения рынка труда и профессий при Федеральном агентстве по труду (ИИРТП) выявили, что доля безработных среди лиц с высшим образованием самая высокая: «… образование, полученное в странах исхода, с огромным трудом поддается конвертированию в работу и заработок… Профессиональное образование поздних переселенцев – недостаточное для успеха на рынке труда ФРГ, причем шансы у выпускников вузов – самые низкие» (Полян 2007: 12). Напомню, что поздние переселенцы – уникальная группа иммигрантов, по сути, таковыми и не являющаяся. С момента вступления на германскую землю они становятся гражданами ФРГ, в отличие от других приехавших, стремящихся получить этот желанный статус. Здесь с работой еще сложнее, образовательный уровень мигранта вообще не берется в расчет, и, как с горькой иронией отмечает одна из приехавших, «изначально для нас предусмотрена самая низшая социальная ступенька, независимо от нашего образования, опыта работы в странах, из которых мы приехали, личного потенциала и желания принести пользу государству на том поприще, где отдача от нас была бы большей» (См.: Шева 2007: 15; Бальцер 2008: 1). В подобном контексте оптимистические заявления ряда политиков о том, что тот или иной регион вот-вот полностью решит проблему занятости, видится лукавством или иллюзией. Здесь (как, впрочем, и в большинстве европейских стран) не столько работу подыскивают по месту проживания, сколько меняют адрес в зависимости от перспектив занятости. Европейский союз сегодня проживает очень непростые моменты, осложненные мировым финансовым кризисом. В Германии к тому же это и сложная политическая реальность, явно буксующая образовательная программа, отстающие, (несмотря на многолетние вливания) восточные земли… Сама работа оказывается предметом спекуляции: берут на короткое время, предельно удлиняя день – до минимума сокращая оплату и т. д. На страницах западных изданий сегодня появился термин «новый пролетариат». «Это иммигранты, их потомки, безработные и даже студенты», – отмечают французские издания. По их мнению, на родине Интернационала насчитывается (2006) 7 миллионов «бедных трудящихся», которые не в состоянии заработать себе на жизнь… Процесс «пролетаризации» не обошел стороной и выпускников высших учебных заведений, интеллектуальные круги: невозможность работать по специальности, немотивированные увольнения, нереализованная мечта о государственной службе. Наконец, «адский ритм работы является уделом не только рабочих, стоящих на конвейере. От него не в меньшей степени страдают кассиры, телефонные операторы, представители других профессий» (Б. Е. 2006: 2).
