Как в отношении «разоблачительной», так и в отношении апологетической исторической мифологии справедливо замечание журнала «Прэзанс африкен» о том, что человечество живёт более мифами, чем истиной — в данном случае сторонники негритюда соглашаются с тем, что негритюд — это культурно-исторический миф, но полагают, что, как и другие культурные мифы, он станет «инструментом возрождения одной из человеческих рас».
В целом же зависимость африканской мифологической историографии от общего настроя духовной ситуации не больше, нежели, например, у ак. Б.Н. Рыбакова, несколько раз за свою жизнь сообразно с духовными запросами эпохи пересматривавшего дату основания Киева — последний раз это было сделано в 1980 г. для проведения праздничных торжеств, посвященных «15O0-летию Киева».
Характеризуя чёрный национализм, Эрик Линкольн писал: «Чёрный национализм — это более, чем мужество и мятеж: это образ жизни. Это безоговорочное отвержение „чуждой“ белой культуры и отчётливо выраженное отрицание символов этой культуры, уравновешенное преувеличенной гордостью за „чёрную“ культуру. Он включает в себя решительную переоценку не только реалий настоящего, но также прошлого и будущего. Чёрный национализм пересматривает историю (или исправляет её, как сказали его сторонники), чтобы обосновать, что сегодняшние чернокожие происходят от славных предков, от могущественных и просвещённых правителей и завоевателей. Эта реконструкция истории может достигать забавных крайностей: с нею никогда не сможет примириться белый человек, который, чтобы подстелить соломки для собственной безопасности, должен воспринимать историю как летопись достижений белого человека. Но исполненная величия история существенно необходима для самоуважения чёрного националиста. Также существенна и уверенность в блестящем будущем, в котором прирождённое превосходство его расы наконец восторжествует, и он вновь будет править миром».
Мотивы расовой гордости обнаруживаются в письменных источниках с тех пор, как межрасовые отношения начали осознаваться как коллизия. Вначале это ещё не столкновение угнетателей и угнетённых, а встреча двух соперничающих религий и культур, как в первом из известных мне сочинений, предшествующих культурному национализму — «Китаб фахр ас-судан ала'ль бидин» («Книга о превосходстве чёрных над белыми»).-написанном потомком раба-африканца аль-Джахизом (ум. в 869 г.) на Занзибаре и восхвалявшим зинджей (чернокожих). По замечанию Абиолы Иреле, чувство духовного конфликта Европы и Африки проявилось уже у первых европейски образованных африканцев — Олауда Экиано (Густава Вассы), Игнатиуса Санчо, Вильяма Амо,[320] представление же об «африканской сущности» всех чернокожих парадоксальным образом встречаются уже у просветителя-западника А. Краммеля. Обоснование того, что чёрной расе предстоит великое будущее, потому что позади у неё — славное прошлое, применялось в пропаганде своих проектов уже первыми инициаторами репатриации — Полом Каффи, Дэниэлом Кокером, Лоттом Кэри и Джоном Руссвюрмом.[321]
Постепенно культурный национализм формирует ряд стандартных ходячих доводов, аргументов и представлений, превращающихся в расхожие клише (точно так же дело обстоит и с «белым» расизмом). По мере проникновения этих клише из сферы историософских размышлений о судьбах своей расы в пропагандистские речи, они формируют риторику чёрного национализма, которая, в свою очередь, начинает незаметно для самого субъекта определять мировосприятие.
