Культуры городов полностью

В наши дни, когда культурные производства и учреждения не скрывают своей зависимости от конъюнктуры рынка, возможность создавать символический фрейм воспринимается как материальная власть. Однако не стоит делать поспешные выводы о том, что в руках производителей символов (художников, архитекторов, дизайнеров) сосредоточивается значительная власть. Как и в любом другом сегменте рыночной экономики, у идеологов фреймов власти куда больше, чем у производителей. Господствующее положение у тех, кто распределяет символы, – Компании Диснея, музеев, БИРРов. Как и в случае с любым другим господством, сила ви́дения зависит от способности оперативно привлекать молодые таланты, новые символы и различные аудитории. Меньше всего возможностей для создания фреймов городских культур в маргинальной с экономической точки зрения деятельности (вспомним пожилого владельца ресторана из иммигрантов, который нанимает своих «парней» – недавних иммигрантов в качестве уборщиков и поваров, и египетского шефа, который умер от сердечного приступа, когда ему не было еще и тридцати) и в среде маргинальных социальных групп (подростки, которые, создавая стиль 125-й улицы и Фултон-молла, не имеют влияния ни в магазинах, ни на улице). Тем не менее большинство людей забывает о разнообразных уровнях и способах проявления власти, проводя непосредственную связь между культурными символами и материальной властью. Картина Ван Гога «Пшеничное поле с кипарисами» будет принята банком в качестве залога с такой же готовностью, что и туристические доллары. Цивилизованная атмосфера Брайант-парка скопирована с полотна Сёра. Признанный достопримечательностью многоквартирный дом в Гарлеме воспринимается как подходящее жилье для представителя среднего класса.

Но так ли это? Нельзя сказать, что сила символов никак не связана с политической и экономической властью. Проблема эта тем более насущна, чем острее встает вопрос, сможет ли Нью-Йорк поддерживать статус культурной столицы в условиях существенных сокращений господдержки и сужения публичного пространства.

Помимо нестабильности культуры и желания позаимствовать культурологическое понятие репрезентации, третьей отправной точкой моей работы стало различие между пространственными практиками, репрезентативными пространствами и пространствами репрезентации, обозначенное Анри Лефевром (Lefebvre 1991). Эти термины можно понимать по-разному. На мой взгляд, Лефевр хочет обозначить для нас разницу между физическим пространством как объектом чувственного восприятия и социального опыта, пространством как объектом осмысления и пространством как объектом манипулирования – физического и символического. Чтение Лефевра – в особенности его краткие экскурсы об античных городах, Венеции или архитектуре модернизма – дает нам ощущение материальности пространства и в то же время посвящает нас в тесные взаимоотношения между пространством и процессом создания символов. Идеологии или, в терминологии Фуко, дискурсивные практики создаются в конкретных пространствах. Впоследствии, когда мы постигаем нашу идентичность, картины этих пространств рисуются в нашем сознании. Идеологии, в свою очередь, формируют и продолжают формировать непрерывное производство пространств: различия между высоким и низким, священным и мирским, пережившим джентрификацию районом и гетто в центре города. Я хотела рассмотреть и зафиксировать некоторые материальные условия, при которых пространственные практики переживают сегодня изменения, коммерциализацию общественных пространств, негласную сегрегацию и геттоизацию, которая продолжается, несмотря на разговоры о демаргинализации и равенстве и реальное смешение культур.

Язык Лефевра заставил меня рассмотреть этнические торговые улицы и как espaces vecus, и как espaces conqus, которые перекликаются с надеждами и мечтами местных жителей – мужчин, женщин и детей. Я также размышляла о таких новых общественных пространствах, как Брайант-парк, Таймс-сквер и «Сони-плаза», ставших воплощениями нового типа пространства; шаблоном приватизации для всего общества, попыткой сочетания демократичного доступа и социального контроля. Если взять на себя смелость рассуждать о единой общественной культуре, то она, безусловно, состоит из таких вот различных и противоречащих друг другу мест.