Ясно, что в этой бесформенной колоде таилось нечто, обросшее слоем мяса и скрытое под толстой кожей.
Глаза выдали его, и он опустил их в землю.
С юродивой усмешкой и льстивой и радостной в одно и то же время Швентас нагнулся, поймал кончик белого плаща Бернарда и униженно поцеловал.
Он ждал приказаний.
— Ну, в путь-дорогу! — приказал шепотом Бернард и приложил палец к губам.
— Добре, отец родной, в дорогу, так в дорогу! — хриплым голосом ответил Швентас на ломаном немецком языке с сильным чужим акцентом. Говоря, он все время смеялся и скалил ряд мелких, острых зубов. — В дорогу, так в дорогу! — повторил он. — Разве я когда-нибудь отнекиваюсь по болезни, как другие? Я всегда готов: палку в руки — и ступай!.. Э?.. Но куда? — спросил Швентас, с любопытством сверкая глазами.
Бернард помолчал.
— А если бы на Литву? — шепнул он.
— О, а! Что же в том особенного? — рассмеялся Швентас. — На Литву, так на Литву! Не бывал я там, что ли?
— Не только пробраться надо на Литву, но и вернуться целым: в том-то вся и штука, — прибавил рыцарь, — надо сходить, какую требуется, умненько разведать подноготную и доложить мне.
Швентас вместо ответа ударил себя в грудь.
— Но берегись! — молвил Бернард. — Берегись, литовская ты бестия! Смотри, когда выскочишь на волю, не пустись во все тяжкие, не вернись к дикой жизни и языческим обычаям! Если изменишь ордену, достану тебя из-под земли и повешу, как собаку!
Старик качнулся всем телом и чуть не подскочил, услышав грозный окрик Бернарда. Он стиснул кулачища и поднял руки.
— Точно вы меня не знаете! — закричал он почти гневно. — Мало ли я ходил туда для вас? Не раз и не два, а десятки раз, высматривая, подглядывая и возвращаясь с верными сведениями. Что мне, сладко, что ли, с этими дикарями да язычниками? Разве вы не знаете моей жизни, моего сердца? Ведь я сам дался вам в руки, чтобы мстить своим до конца жизни, пока дух в теле. Повесили они меня; только вот мать перерезала веревку. Девку мою отняли, хату спалили, и все несправедливо. Они мне не братья и не кровь моя, а враги. Потому-то я и передался вам.
Рыдания заглушили его слова; успокоившись, он закончил:
— Куда идти, отец родной? Лишь бы крови у них выцедить, пойду, всюду пойду!
Бернард больше не раздумывал. Он нагнулся и спросил:
— Знаешь, где Пиллены?
Холоп головой и бровями показал, что знает.
— Там сидит…
— Старая Реда, жена кунигаса, — перебил Швентас, — та самая, у которой отняли и убили малютку-сына. Бешеная баба: одна троих мужчин стоит. Залезть к ней — все равно что в осиное гнездо либо в муравейник.
Бернард взглянул на говорившего.
— Не хочется? — спросил он.
Швентас засмеялся, широко раздувая щеки.
— Я не боюсь ни ос, ни муравьев, — сказал он, — на что же дал нам Бог ум и хитрость?
При этих словах он сделал перед собой руками какой-то знак.
— В Пиллены надо не только пробраться, — молвил рыцарь, — но и пожить там. Реда, верно, оплакивает сына; думает, как и ты, что он убит. А что, если он жив?
Швентас снова стал смеяться.
— Жив? О! О! За живого можно взять хороший выкуп! — сказал он, мотая головой, и прибавил, понизив голос: — Все равно, жив либо нет, можно всегда подобрать ей мальца под масть и возраст… через столько лет не разберется…
— Может быть его и не убили, когда взяли, — продолжал рыцарь сдержанно. — Слушай же, Швентас, как ты… ну… что ты о себе скажешь?
— В Пилленах-то? — молвил, раздумывая, старый парень[3]. — А как знать?.. Да как случится!
— Скажи, что ты из пограничных мест, кем же ты будешь? — спросил Бернард.
— Как «кем»?.. Ну… нищим, ворожеем, может быть, бродягой?
— Расскажи ей, будто слышал от людей, что ходят слухи в замках крестоносцев о том, как немцы вырастили ее дитя, и что оно живо.
Швентас забил в ладоши.
— Я их оболгу как следует, не бойтесь, — прибавил он со смехом.
Бернард задумался. Дальнейшее надо было хорошо обмыслить. Ему не хотелось совсем довериться полудикому посланцу, а тот пронырливыми взглядами, казалось, проникал ему в душу, а по лицу его блуждала хитрая усмешка.
Бернард прошелся взад и вперед по комнате.
— Ну, пока довольно, — сказал он, — ступай, делай, как сказано, и смотри в оба, как она примет вести, как откликнется на них ее сердце. Она — мать.
— Она баба! — поправил Швентас. — Но я много о ней слышал. Жажда мести давно сделала из нее мужчину. Она только одной и дышит местью за того ребенка.
— Тем лучше, — перебил Бернард, — а что будет, когда узнает, что он жив?
Швентас закрыл рот обеими руками и, точно разговаривая сам с собой, стал трясти и ворочать головой. Трудно было разобрать, смеялся ли он или удивлялся, или беспокоился. Может быть, смеялся, но смех был не такой радостный и откровенный, как раньше.
Бернард подошел к нему и еще раз повторил все, что ему внушал. Холоп, кивая головой, поддакивал каждому слову, а оживленный взгляд доказывал, что он хорошо понял свою роль. Когда Бернард закончил, Швентас еще раз ухватил подол его плаща и поднес к губам. Потом поклонился почти до земли, повернулся и выкатился вон из комнаты.
