— Зачем стараешься продлить мне жизнь? — шептал он. — Пусть скорей умру… если ты правда милосерд, то добей… Воткни кол в сердце, не заставляй страдать…
— Может быть, мне удастся сохранить тебе жизнь… Если не земную, то вечную… Помолися Господу Единому, — молвил патер. — Постигшая тебя беда обратится в вечное блаженство, если примешь веру Христову.
Рот литвина исказился; он с трудом отвернул лицо от патера и замолчал. Отец Антоний влил ему немного вина, которое носил с собой, и угасавшая жизнь вновь затеплилась. Служитель алтаря стал говорить о христианском Боге, о Его Сыне, о Царствии Небесном, которого достаточно только возжелать, чтобы обрести.
Пленник долго молчал. Но наконец сострадание, звучавшее в словах каплана, развязало язык умиравшего, и он прохрипел:
— Не надо мне вашего неба… я не найду на нем своих; никого там нет, кроме врагов…
Но отец Антоний нелегко терял надежду. Он неотступно продолжал сидеть при раненом. В таком положении застал его маршал. Он по-солдатски ударил лежавшего ногой и сделал замечание ксендзу, зачем тот напрасно теряет время и тратит силы для такой скотины.
Ксендз стал просить о жизни несчастного.
— Чтобы он сбежал в лес и мстил? — холодно спросил маршал. — Знаем мы это неблагодарное отродье! Может быть, я бы пощадил его, если бы он стал говорить. Но он дал себя замучить и языком не шевельнул.
Литвин приоткрыл глаза, точно понял сказанное… В них сверкнула ненависть…
— Попробуй попытать его, ты, отче; может быть, тебе больше посчастливится, чем нам, — сказал маршал, — ты знаешь их дьявольский язык, непохожий ни на какой другой.
Отец Антоний подошел к дышавшему еще врагу.
— Сохрани себе жизнь! — сказал он. — Ответь на то, что спрашивают!
— А на что мне жизнь? — засмеялся зловеще пленник хриплым, горьким смехом.
Ксендз притворился, что не слышал и повторил вопрос:
— Говори! Сохрани себе жизнь! Сколько в замке войска? Много ли припасов? Могут ли они оказать сопротивление?
Лоб литовца нахмурился, у рта легли глубокие морщины.
— Сколько их? — закричал он с бешенством. — Не считал никто, и они друг друга не считали! Припасов у них вдоволь. Одно я вам скажу за верное: никого живьем там не возьмете! Никого!.. А если удастся войти в город, то вам достанется только куча углей… Все смертию умрут, но и вас, проклятых, ляжет вдосталь!.. Чтоб вам всем подохнуть до последнего!.. Да разразят вас громы, псы немецкие!
Он захрипел, глаза выкатились на лоб, хлынула горлом кровь… он умер.
На другое утро после ночи, когда Маргер прокрался к ограде вейдалоток, его мать с рассветом приказала своему отряду готовиться в поход. Едва Маргер успел украдкой вернуться с Рымосом в шалаш, как люди уже стали просыпаться, повели на водопой коней, развели огни, а сама Реда, одевшись, вышла из шатра, чтобы ускорить отъезд. Рымос много раз подряд напоминал своему молодому господину, что пора собираться. Но тот продолжал сидеть, как был, полураздетый. Маргер, по-видимому, не слышал его.
Опустив голову на руку, сдвинув брови, он не двигался. Швентас, привязавшийся к нему сильнее Рымоса, дернул его за платье:
— Кунигасик, — сказал он весело, — пора одеваться. Мать ждет и сюда поглядывает. Эй же!
Маргер не шевельнулся.
Издали посматривавшая из своей палатки и не понимавшая причины страшного упорства сына, Реда подошла поближе и впилась в него глазами. Но он даже не оглянулся, а лицо у него было дикое, неосмысленное.
— Пора! Пора в путь-дорогу! — прикрикнула она.
Но сын молчал, даже не поведя на нее взором. Привыкшая к повиновению, Реда вспыхнула и голос ее принял повелительный, угрожающий оттенок:
— Вставай! Кони вмиг готовы, едем!
Тогда только Маргер медленно повернул голову в сторону матери и сказал голосом, исполненным такой же силы воли, как у матери.
— Я отсюда… ни с места!
На минуту Реда онемела. Она дрожала от ярости, хотя супротивник был ее единственным сыном.
— Что это значит? — крикнула она. — Ты?
Маргер, не двигаясь, молча смотрел в другую сторону. Собравшиеся вокруг обоих люди, свидетели происходившего, стали понемногу расступаться в страхе. Реда медленно наступала на сидевшего, пока не подошла вплотную. Тогда, рванув его за плечо, она опять прикрикнула:
— Слышишь, ты? Я тебе приказываю: вставай!
— Не встану!
Кровь бросилась ей в голову. Рука невольно схватилась за меч. Дерзкие слова, немецкий, чуждый выговор, почти заставили ее забыть, что сидевший перед нею человек — ее сын.
— Говори! — закричала она. — С чего ты вздумал бунтоваться против матери?
Подумав несколько мгновений, Маргер угрюмо, с трудом, но очень внушительно сказал, коверкая слова:
— Я хочу свою невесту. Без нее отсюда ни на шаг. Сделали ее вейдалоткой; пусть же меня сделают вейдалотом.
И зло захохотал.
— Не уйду отсюда; либо с ней вместе в Пиллены, либо… Да хоть бы назад к крыжакам…
Реда стояла гневная и бессильная. Если бы он не был ее сыном, она сумела бы отмстить. На мгновение у нее мелькнула мысль велеть связать его и увезти силой. Но, как бы угадав, Маргер схватил меч, лежавший на земле за его спиной. Все лицо его налилось кровью.
