Банюта с гордостью взглянула на Маргера и, схватив, целовала его окровавленную руку, хотела бежать вслед за воинами, но Реда удержала ее за рубашку.
— Место наше здесь! — сказала она. — Носить воду и обвязывать раны! Дай ему кубок вина, он еще не пил и не ел. Но в шуме и грохоте битвы потонул голос Реды.
За стеной раздавалась песнь крестоносцев; внутри с диким воем гремели литовские песни.
Немцы добрались уже до самого верха ограды и падали вниз под тяжестью валившихся сверху бревен, колод и камней. Бой вновь закипел на всю ночь.
Тем временем посреди двора, точно волшебною силой, выростал исполинский костер. Женщины и подростки отдирали обшивку потолков и стен, разбирали крыши, тащили бревна и все валили на смертное ложе.
У самых слабых проснулись сверхчеловеческие силы. Женские руки волокли огромные бревна, исхудалые плечи не гнулись под бременем чудовищных нош, детские ручки хватались за увесистые толстые чурки. Самое дерево, казалось, оживало, двигалось и, послушное воле людей, всползало на верх костра. Он рос, точно чудом, и вершиной почти достигал уже вышки.
Теперь стали сносить на него все свое достояние: одежду, оружие, припасы, слитки металлов, янтарь, шубы — все валилось в одну общую кучу. С радостным смехом смотрели осажденные на богатства, обреченные в жертву огню, чтобы не достались врагам. Вокруг прыгали дети, а старые женщины предусмотрительно сбрасывали с себя все, что поценнее, боясь, как бы оно не уцелело после их смерти.
Банюта исчезла. Она живо побежала к своему жилью, целый угол которого стоял еще нетронутым. Укрыться было уже негде; осталась только притолка да косяки от дверей в подвалы; но обе половинки были уже сорваны. Она присела на ступеньках, облокотилась и стала думать.
— Он поклялся солнцем и луною: значит сдержит слово. О, он не допустит, чтобы я досталась в руки этим извергам на позор. Но меч его притупился.
Она вздрогнула, выбежала из подвала и бросилась в жилые помещения, стены которых по бревнам разбирали для костра. Она увидела меч Вальгутиса, стоявший в углу комнаты. Старый клинок погнулся набок и лежал среди мусора. Она с радостью схватила его, прижала к губам и запела: ибо великое горе поет так же, как поет радость.
— Не правда ли, меч мой любимый, ты облегчишь мне смерть от его руки? Рассечешь пополам мое сердце и выпустишь на волю душу…
Она присмотрелась к мечу поближе и покачала головой: клинок был подернут не то ржавчиной, не то засохшей кровью. Взявшись обеими руками, Банюта качала его, как ребенка.
За пазухой был у нее оселок. Она опять присела на порог.
— Старичок ты мой, — тянула она нараспев, нагнувшись над мечом, — люди о тебе забыли. Никто тебя не вытирал, не обмывал, лезвие твое ступилось. Подожди-ка!
И она стала точить его оселком… Старый меч начал блестеть и лосниться, как в былые времена.
Нагнувшись Банюта увидела на очищенной поверхности слабое отражение своего лица. Из глубины металла смотрела на нее пара голубых глаз.
— Глядишь на меня, старина! Так… хорошо… гляди!.. И полюби меня и облегчи смерть от его руки.
Она поцеловала клинок и невольно вновь стала причитать:
— Ой, умирать ли мне, молодке, умирать! А чего же мне еще не доставало? Что еще могла бы дать мне жизнь? Приумножить разве слезы на глазах? Сиротскую ли долю мне сулить или полон от вражьих рук? Ведь познала я уж радости любви, сжимала милого в объятиях любви, и сам он последует за мной, и наша кровь сольется…
Слеза капнула на меч, Банюта смахнула каплю, поставила клинок и убежала. Вдали шел Маргер во главе людей. Банюта зачерпнула в один кубок воды, в другой меду и пошла за мужем.
Крестоносцы, разъяренные, всеми силами напирали на вторую линию частоколов и шли вперед с пеньем похоронных песен. Литовцы отражали нападавших с воем; а когда валились, от их натиска, закованные в железо рыцари, торжествующие возгласы сливались в дикий рев.
И снова немцы стали пускать огненные стрелы. Они падали среди строений, но никто не обращал на них внимания.
Несколько стрел, пущенных особенно метко, увязли в стенах вышки; и, не успели Вижунас и Маргер оглянуться, как стены запылали. Сначала робко скользили вдоль них одинокие огоньки и, казалось, гасли, забираясь в щели, потом вспыхивали ярче…
Ночь бледнела, наступал день, и вместо пламени виднелся только дым. Вышка стояла так же, как накануне, но внутри ее шипело, искрилось и трещало пламя.
Крестоносцы штурмовали.
Вторая изгородь была и выше, и крепче, но и она уже дрожала от ударов топоров и начинала разгораться. Литовцы лили воду везде, где слышали шипение огня; забрасывали осаждавших последними запасами выдранных из-под построек камней. Скидывали на головы нападавших тела убитых, когда уже больше было нечего бросать.
