Когда огонь разгорелся, младший из братьев Долив, рассмотрев порванную одежду с кровавыми пятнами на ней и исхудавшее лицо Лясоты, не мог удержаться от проклятий врагам.
— Вот до чего мы дожили! — крикнул он. — Вот что сталось с нашей землей! Будь проклят тот день и час, когда нами стали править Мешко и Рыкса!
Дембец взял их коней под уздцы и отвел их в соседнюю ограду, где они могли найти немного травы. Все сели на землю. И из всех уст по очереди полились жалобы на судьбу.
— Познань, — начал Мшщуй, — тоже вся разгромлена. Чего не успела увезти немка Рыкса, то забрали чехи. Она ушла к своим, к немцам, а за нею должен был идти и сын Казимир. Нет у нас князя, границы стоят без охраны, в стране — безначалие, бери всякий кто что хочет. Разорили чехи и Гнезьно, ограбили костел, забрали все сокровища, а наших братьев погнали перед собой, как скот. Села выжжены, и куда ни взглянешь, пустыня!
— Погибло Болеславово королевство, — прибавил Вшебор, — перебито наше рыцарство; все с нами воюют, потому что у нас безначалие. Нет у нас головы!
— Только и остается нам умереть, чтобы не дожить до конца, — сказал Лясота.
— Чехи — чехами и немцы — немцами, — сказал Мшщуй, — но и наш собственный народ разоряет костелы, возвращается в язычество, наша жизнь висит на волоске! Ходят толпами и призывают по-старому Ладо, а если повстречают какого-нибудь магната, ругаются над ним и прибивают его к кресту.
— Что тут делать? Остается одно — умирать, — проговорил Лясота.
Но Мшщуй отрицательно покачал головой.
— У кого есть силы, пусть идет за Вислу к Маславу, там, говорят, еще спокойно, у него сила большая. Что делать? Присоединяться к сильным, а иначе погибнем все, — говорил Вшебор. — Мы вот тоже не знаем, идти ли к нему, чтобы спасти свою жизнь?
— К Маславу? — слабым голосом переспросил Лясота. — Что ты выдумал? Это человек бесчестный, беспокойный, он — причина всех наших бед.
Мшщуй пожал плечами.
— Да, это правда, но теперь для нас всякий хорош, кто поможет нам спастись.
— Лучше умереть! — пробурчал старик.
Так перебрасывались они отрывочными фразами, пока Дембец не прервал их беседы вопросом: не голоден ли кто-нибудь из них.
— А кто же теперь не голоден? — вскричал Мшщуй.
— Что у меня есть, тем я поделюсь и с вами, — сказал каретник. — Правда, всего понемногу, только бы голод заморить.
И с этими словами он начал раскладывать перед ними копченое мясо и крупу, спаренную в черепках посуды, найденной им на пожарище. Ужин был плохой, но проголодавшимся людям он показался вкуснейшей пищей на свете, и они были ему бесконечно благодарны.
— Пусть Бог тебе заплатит за нас, — говорили они ему.
— Заплатите лучше вы сами, — отвечал Дембец. — Вы здесь не останетесь, пойдете куда-нибудь дальше, возьмите и меня с собой, а то я здесь погибну. Вероятно, завтра перед рассветом вы двинетесь к лесу, позвольте же и мне пойти за вами. Я поделюсь с вами своими запасами.
— Кто же из нас может сказать, что будет завтра? — сказал Лясота.
— Надо идти в лес и за Вислу, — прибавил Мшщуй, — больше нечего нам делать. Маслав принимает всех.
— И не говорите мне этого, постыдитесь даже думать об этом! — прервал его старый Лясота. — Кто не знал Маслава, крестьянского сына при дворе Мешка? Неизвестно, откуда и как выскочил этот паршивец из хлева, лизал панам пятки, всячески угодничал и добился того, что стал подчашим[1], а потом сохранил Мешку жизнь, королеву выгнали своими заговорами и государя своего Казимира тоже вынудили удалиться. Это все его штуки!
— Ну, конечно, его, — сказал Мшщуй, — я тоже его не люблю и не защищаю, знаю, что он собачий сын… А кто теперь власть имеет? У кого сила? Приходится или голову заложить, или идти к нему на службу.
— Да, что делать! — вмешался Дембец, стоявший поодаль от всех. — Приходится служить кому попало, хоть бы рыжему псу, только бы не оставаться без власти.
Все умолкли, опустив головы; Лясота, отдохнув немного и успокоившись, с усилием поднялся, чтобы осмотреть свое израненное тело и разорванную одежду. В нем виден был человек, много выстрадавший в жизни и научившийся спокойно переносить страдания: почти без стона, смело, спокойно он начал раздеваться, отдирая от тела пропитанную засохшей кровью одежду. Тогда из ран выступила свежая кровь, и он, разрывая на куски белье, стал прикладывать эти куски к израненному и исколотому телу. Все смотрели на него с почтительным удивлением. Все-таки это было доказательством того, что он желал вернуться к жизни и искать какого-нибудь выхода. Все молча ждали, когда старик окончит свое дело: надо было сообща договориться, что делать дальше, где укрыться и куда направиться.
