За несколько дней до начала аукциона, когда “Всадники” были благополучно помещены в хранилище одного из банков, обстановка начала накаляться. Снегиря, как владельца картины, осаждала толпа желающих провести предварительные переговоры о покупке: засланные казачки обрывали телефоны и толпились у дверей галереи. Я выслушала в свой адрес такое количество комплиментов, какого, наверное, не удостаивались покойные Мэрилин Монро, Жаклин Кеннеди и принцесса Диана, вместе взятые. Снегирь надоумил меня эти комплименты записывать и присуждать недельный приз самым изощренным из них. Но и я, и вошедший в роль хозяина Снегирь были непреклонны: встретимся на аукционе, господа хорошие. Несколько дней я провела с Херри-боем. Он оказался неважным собеседником: о чем бы ни говорили, беседа непременно сползала к Лукасу Устрице. Красоты Петербурга совсем не тронули его. Оживление вызвал лишь ничем не примечательный замызганный домишко с башней на углу Пятнадцатой линии и Малого проспекта. Он напомнил милый сердцу Херри-боя дом в Мертвом городе Остреа, только этажность не совпадала. В такой же башне, на втором этаже рыбной лавки, по преданию, снимал комнаты под мастерские Лукас ван Остреа. Взволнованный Херри-бой отирался вокруг него полчаса, пока я, не без удовольствия, сообщила голландцу, что до революции под изящной башенкой располагался публичный дом.
Херри-бой страшно покраснел: было видно, что никаких дел с женщинами он не имеет — даже с публичными.
Кроме того, Херри-бой оказался довольно прижимист, самое большее, что я могла из него выдоить — посещение “Макдоналдса” с обязательной лекцией к кока-коле. Лекция была прочитана в свойственной Херри-бою заунывно-патетической манере и сводилась к тому, что картины должны жить в странах, в которых были написаны. Только так можно сохранить экологию этих стран. Так и не дождавшись от Херри-боя обещанного чизбургера, я посоветовала ему обратиться с такой революционной идеей в местное отделение “Гринписа”.
А за три дня до аукциона появился человек, который заставил меня напрочь забыть и о Херри-бое, и о “Всадниках”, и обо всем остальном.
Человека звали Алексей Титов.
Он подъехал к галерее на роскошном представительском “Мерседесе” с двумя джипами охраны. Я даже струхнула, когда дюжие молодчики оккупировали галерею. Но вместо слов: “Это ограбление. Всем лечь на пол”, их главарь, низкорослый сухонький азиат, произнес тривиальное: “Добрый день”. После этого появился сам Алексей Титов, милый молодой человек с лицом проектировщика финансовых пирамид. И тем не менее это лицо показалось мне смутно знакомым.
— Добрый день, — продублировал он свою собственную охрану. — Где она?
— Кто? — опешила я.
— Картина, которую вы продаете. Говорят, она стоит бешеных денег.
— Таких бешеных, что ни один противостолбнячный укол вам не поможет, — я терпеть не могла финансовые пирамиды, моя родная тетка пала их жертвой перед самой смертью.
Милый молодой человек посмотрел на меня с одобрением.
— А вы забавная штучка, как я посмотрю, — сыто хохотнул он. — Давайте знакомиться. Меня зовут Алексей Титов. Вам что-нибудь говорит это имя?
— Космонавт, что ли?
— Космонавта звали Герман, — терпеливо пояснил Титов. — А меня зовут Алексей Алексеевич. Хочу купить у вас картину.
— Аукцион будет через два дня.
— Никаких аукционов. Беру не глядя.
— Вы коллекционер? — это был праздный вопрос: даже пуговицы на пиджаке выдавали в нем нувориша, поднявшегося в 1991 году на поставках цитрусовых.
— Возможно.
Все ясно, если ты что-то и коллекционируешь, так это не праведные денежки и заказы на устранение конкурентов.
— Боюсь, наша картина вам не по карману, — подначила я Титова, не подозревая, что наношу ему личное оскорбление.
— Сколько?
— Миллион двести долларов, — зажмурившись, выпалила я: Лавруха бы мной гордился.
— Вам чек или наличные? — осведомился чертов нувориш.
— Миллион двести — это начальная цена. Возможно, кто-то предложит больше.
— А вы сами что предложите?
— Могу предложить кофе, — ляпнула я. — Растворимый.
— Валяйте растворимый, — он посмотрел на меня с интересом.
Этот интерес касался меня самой — моих рыжих волос, Жекиного асексуального костюмчика, с которым я почти сроднилась, и туфель на шпильках, нестерпимо натиравших ноги.
— Как вас зовут? — наконец-то удосужился поинтересоваться он.
— Екатерина Мстиславовна.
— Отчество, я думаю, мы опустим. А все остальное меня устраивает. Что вы делаете сегодня вечером?
— Ничего не выйдет. Картина не продается до аукциона, — опыт последних дней подсказывал мне: держи глухую оборону, даже если твои псевдовоздыхатели и охотники за картиной по совместительству предложат тебе недельный тур на Мартинику.
— Оставим картину, — в голосе Титова проскочили нотки нетерпения. — Что вы делаете сегодня вечером?
— Хотите предложить мне казино? Или ночной клуб со стрип-шоу?
— Сегодня в Капелле грузинские духовные песнопения. Не составите компанию?
