Час от часу не легче, Херри-бой, оказывается, слышит голоса. Но, с другой стороны, Жанна д'Арк тоже слышала голоса, что не помешало ей стать национальной героиней Франции… Я так и видела эту летнюю поездку к морю, веселенькую экскурсию, которая не предвещала ничего страшного. Юный Херри-бой и его невеста, типичная голландка с грубым ртом; их подвыпившие друзья из университета — разухабистая студенческая компашка, любители пива, селедки и каких-нибудь “Секс Пистолз”. Херри-бой начал приставать к невесте еще на прогулочном катере, он мечтал добраться до острова и под сенью староголландских избушек залезть к своей девочке в шелковые бикини. Но вместо этого увидел картину. И все рухнуло.
Бедная невеста.
— Я устроился здесь. Сначала рабочим. Следил за состоянием домов, держал их в порядке. А потом, когда умер директор Музея Лукаса Устрицы, занял его место.
— Надеюсь, смерть директора…
— О нет! Он долго болел. У него был рак желудка… Я здесь уже пятнадцать лет.
— А ваша невеста?
— Я говорил вам. Мы расстались. Она не захотела… Она не поняла меня.
Хотела бы я видеть дуру, которая бы поняла!..
— И вот теперь появились вы, Катрин. Интересно, в каком контексте он меня рассматривает?
— Вы появились вместе со “Всадниками”… Это знак. Вот это — тоже знак. Самый важный.
Херри-бой снова углубился в совмещенные фотографии.
— Смотрите, Катрин. Две части триптиха имеют художественную ценность сами по себе. Но если их совместить… Обратите внимание на пейзаж на заднем плане.
Я послушно уставилась на пейзаж, но так ничего в нем и не заметила. Произвольные линии разверзшихся океанов и сломанные горные цепи были прописаны не так тщательно, как основные фигуры композиции. На Зверя и его свиту я пыталась не обращать внимания — несмотря на то что я скептически относилась к откровениям Херри, картина вызывала у меня смутный страх.
— Я ничего не вижу, Херри! И что именно я должна увидеть?
Он бросился к своему столу, уронил на ходу стопку каких-то журналов и выволок на свет божий лупу.
— Вот. Так вам будет понятнее. Поверхность фотографии приблизилась, стала даже различима крупнозернистая печать.
— Я пытался делать фотографии с максимально возможным разрешением. Затем очистил изображение на компьютере и прогнал его через принтер.
— Очень мило получилось.
— Вы смотрите невнимательно. Некоторые линии центральной и левой части совпадают на стыках. Я хочу, чтобы вы их рассмотрели.
Наконец-то я поняла задачу. И принялась добросовестно рассматривать стыки. Сначала я делала это только из вежливости, но потом до меня стал доходить смысл сказанного Херри. Прихотливые изгибы у кромок фотографий, не имевшие никакого смысла сами по себе, неожиданно стали складываться в некую цельную картину, в некое подобие плана.
— Вы видите, Катрин? — шепотом спросил у меня Херри. — Теперь вы видите?
— Подождите, Херри… Вы хотите сказать, что здесь спрятан…
— Все эти линии на что-то указывают. На что-то, что человек, обладающий достаточной информацией, может найти… Это и есть тот ключ, о котором я говорил, Катрин.
Все сказанное Херри сильно смахивало на правду, но я не торопилась этой правдой воспользоваться. Сейчас мне, как человеку здравому, придется разочаровать его.
— Даже если вы правы, мы все равно ничего не найдем.
— Почему? — обиделся он.
— Потому что не обладаем полнотой информации. Только частью ее, Херри. Не забывайте, что у нас нет третьей доски.
Я сказала это совсем не случайно: с противоположной стороны центральной фотографии, в том месте, где должна была находиться гипотетическая третья створка, тоже был размещен совершенно произвольный пейзаж. Ему было тесно в центральной доске, и он явно уходил за ее пределы.
— Я говорил… Я был уверен, что… как это по-русски? …вы все схватите… И на ходу порвете подметки.
— У этого выражения совсем другой смысл, Херри, — досадливо отмахнулась я. — А может быть, он не успел дописать этот триптих?
— Исключено, Катрин. По свидетельству Хендрика Артенсена, алтарь был полностью закончен. Лукасу оставалось только выставить его…
Но я уже не слушала Херри: я углубилась в изучение фотографий. Скопище коленопреклоненных перед Зверем грешников в складках гор, отвратительного вида монстры, исподтишка вползающие в них, — фантазии Лукаса Устрицы мог позавидовать сам Босх, общепризнанный мастер триллеров раннего Северного Возрождения. Одного из грешников в тиаре римского папы терзал целый выводок крошечных полулюдей-полускорпионов: фрагмент был таким экспрессивным, что я не могла оторвать от него взгляда. Ничего сверхъестественного в этом не было: с тем же успехом можно было рассматривать любой другой фрагмент. Почему же я остановилась на нем?
Линии горных цепей и океанских приливов, вывороченные с корнем деревья по-прежнему назойливо складывались в некое подобие плана; сами не имевшие прямых углов, они неожиданно сложились в довольно правильный прямоугольник.
Но ничего, кроме контуров, в них не было.
— Оно не может быть лишенным смысла, это изображение, — зашептал мне на ухо близко придвинувшийся Херри-бой. — Вы согласны, Катрин?
