– В хорошем смысле. Он общеупотребим. Это целый пласт культуры. А что такое Лукас ван Остреа? Нидерландская страшилка, полумистическая сказочка, известная лишь узкому кругу специалистов…
– Но ты же сама говорила, что мы огребем бешеные тысячи, – сразу же сник Лавруха.
– Я и сейчас этого не отрицаю. Устрица может быть безумно интересен исследователям и музеям. Но они таких крупных свободных денег не имеют. А у коллекционеров свои приоритеты. Им нужны только имена, проверенные временем и беспроигрышные. Это как старое вино, Снегирь…
– Значит, старое вино, – Снегирь прищурился. – Ладно, хотел скрыть, но придется… Тут ко мне одно чмо голландское яички подкатывало, дало сто долларов, только чтобы посмотреть на Лукаса Устрицу, а ты говоришь «планку задираешь»…
– А ты? – я подивилась цинизму Снегиря.
– Позволил одним глазком взглянуть.
– Черт! Мы же договорились никому не показывать «Всадников» до аукциона.
– Двести долларов нам всегда пригодятся.
– Ты же сказал – сто.
– Я повысил цену. «Всадники» того стоят, к тому же с тобой в придачу. Оно и сейчас любуется.
– Кто?
– Да чмо голландское.
– Ты оставил его с картиной один на один? – я даже задохнулась от возмущения.
– Почему же «один на один». Там Ванька, он присмотрит.
– Едем!
– Куда?
– К картине! А вдруг он задумал украсть ее?
– Не похоже, – сказал Снегирь, но все-таки поднялся и подтянул штаны. – И потом, это не какой-нибудь разбойник с большой дороги, а вполне уважаемый человек. Ламберт-Херри Якобе из Голландии, директор Музея Лукаса ван Остреа. Специально приехал в Россию, я просто не мог его отфутболить.
Ну конечно, именно его статью я читала в «Вестнике». Ламберт-Херри Якобе, самый крупный специалист по творчеству Лукаса Устрицы, цепной пес его единственной картины в Нидерландах. Я вспомнила круглые очки и постную вегетарианскую физиономию Ламберта-Херри, и в моем несколько люмпенизированном сознании он соединился с Иосифом Семеновичем Гольтманом. Почему же все исследователи так похожи друг на друга?
…Через полчаса мы уже были в реставрационной мастерской Бергмана. Ванька встретил нас у порога и приложил палец к губам.
– Ты чего? – удивился Снегирь.
– Пойдем на кухню… Не будем мешать ему созерцать, – Ванька увлек нас в отстойник без единого окна, который только при наличии большой доли воображения можно было бы назвать кухней. В углу, на грубо сколоченных козлах стояла электрическая плитка, а пол был усеян пакетами из-под китайской лапши.
– Третий час сидит, – сообщил нам Ванька. – Смотрит не отрываясь. Я уже беспокоиться начал, как бы не умер.
– Пойдем проверим, – предложила я.
– Не нужно… – начал было Ванька, но остановить меня было уже невозможно. Я слишком хорошо знала, как действует картина на некоторых, особо впечатлительных людей.
Ламберт-Херри сидел на стуле против «Всадников», сложив руки на коленях.
И совсем не был похож на свою фотографию в «Вестнике». Нет, черты лица были теми, но живого Лам-берта-Херри сжирал какой-то внутренний огонь. Да и сам он казался лишь необязательным придатком к глазам. Глаза – вот что было главное в Херри-Ламберте. Никогда еще я не видела таких фанатично горящих глаз.
Чтобы хоть как-то привлечь его внимание, я уронила книгу В. В. Филатова «Реставрация настенной масляной живописи», которая лежала тут же, на журнальном столике.
Никакой реакции. Ламберт-Херри даже не шелохнулся.
Тогда, осмелев, я подошла к нему и несколько раз щелкнула пальцами у него над ухом. Тот же эффект. Глаза, сообразила я, фанатично горящие глаза, вот на что надо воздействовать. И провела ладонью у него перед лицом. Это возымело действие. Ламберт-Херри Якобе вздрогнул и воззрился на меня.
– Good day, – поздоровалась я.
– Divine painting[15]!, – едва шевеля губами, произнес он.
Это был совершенно неподъемный для меня английский, так что для дальнейших разговоров нужно привлекать Бергмана, который вполне сносно болтает и в состоянии отличить бук от пляжа[16]. Пока Ванька вел светскую беседу с Ламбертом-Херри, я не отрываясь смотрела на него. Стерильное, лишенное всяких пороков лицо, как будто взятое напрокат из обожаемого им пятнадцатого века. Волосы, слишком темные для голландца, и кожа – слишком светлая. И глаза…
Тебя можно полюбить за одни глаза, взрослый мальчик, Херри-бой, жаль только, что они не видят ничего, кроме Лукаса Устрицы. Так, пожалуй, я и буду звать тебя, – Херри-бой.
Что-то в разговоре с ним, должно быть, взволновало Ваньку, во всяком случае, он отвел нас в сторону и жарко зашептал:
– Парень не совсем уверен, но говорит, что это скорее всего левая створка триптиха. А центральная доска находится у него, в музее, в Мертвом городе Остреа…
– Мертвый город, мертвый город… Мне все говорят о мертвом городе! Что это такое? – спросила я.
