За несколько дней до начала аукциона, когда «Всадники» были благополучно помещены в хранилище одного из банков, обстановка начала накаляться. Снегиря, как владельца картины, осаждала толпа желающих провести предварительные переговоры о покупке: засланные казачки обрывали телефоны и толпились у дверей галереи. Я выслушала в свой адрес такое количество комплиментов, какого, наверное, не удостаивались покойные Мэрилин Монро, Жаклин Кеннеди и принцесса Диана, вместе взятые. Снегирь надоумил меня эти комплименты записывать и присуждать недельный приз самым изощренным из них. Но и я, и вошедший в роль хозяина Снегирь были непреклонны: встретимся на аукционе, господа хорошие. Несколько дней я провела с Херри-боем. Он оказался неважным собеседником: о чем бы ни говорили, беседа непременно сползала к Лукасу Устрице. Красоты Петербурга совсем не тронули его. Оживление вызвал лишь ничем не примечательный замызганный домишко с башней на углу Пятнадцатой линии и Малого проспекта. Он напомнил милый сердцу Херри-боя дом в Мертвом городе Остреа, только этажность не совпадала. В такой же башне, на втором этаже рыбной лавки, по преданию, снимал комнаты под мастерские Лукас ван Остреа. Взволнованный Херри-бой отирался вокруг него полчаса, пока я, не без удовольствия, сообщила голландцу, что до революции под изящной башенкой располагался публичный дом.
Херри-бой страшно покраснел: было видно, что никаких дел с женщинами он не имеет – даже с публичными.
Кроме того, Херри-бой оказался довольно прижимист, самое большее, что я могла из него выдоить – посещение «Макдоналдса» с обязательной лекцией к кока-коле. Лекция была прочитана в свойственной Херри-бою заунывно-патетической манере и сводилась к тому, что картины должны жить в странах, в которых были написаны. Только так можно сохранить экологию этих стран. Так и не дождавшись от Херри-боя обещанного чизбургера, я посоветовала ему обратиться с такой революционной идеей в местное отделение «Гринписа».
А за три дня до аукциона появился человек, который заставил меня напрочь забыть и о Херри-бое, и о «Всадниках», и обо всем остальном.
Человека звали Алексей Титов.
Он подъехал к галерее на роскошном представительском «Мерседесе» с двумя джипами охраны. Я даже струхнула, когда дюжие молодчики оккупировали галерею. Но вместо слов: «Это ограбление. Всем лечь на пол», их главарь, низкорослый сухонький азиат, произнес тривиальное: «Добрый день». После этого появился сам Алексей Титов, милый молодой человек с лицом проектировщика финансовых пирамид. И тем не менее это лицо показалось мне смутно знакомым.
– Добрый день, – продублировал он свою собственную охрану. – Где она?
– Кто? – опешила я.
– Картина, которую вы продаете. Говорят, она стоит бешеных денег.
– Таких бешеных, что ни один противостолбнячный укол вам не поможет, – я терпеть не могла финансовые пирамиды, моя родная тетка пала их жертвой перед самой смертью.
Милый молодой человек посмотрел на меня с одобрением.
– А вы забавная штучка, как я посмотрю, – сыто хохотнул он. – Давайте знакомиться. Меня зовут Алексей Титов. Вам что-нибудь говорит это имя?
– Космонавт, что ли?
– Космонавта звали Герман, – терпеливо пояснил Титов. – А меня зовут Алексей Алексеевич. Хочу купить у вас картину.
– Аукцион будет через два дня.
– Никаких аукционов. Беру не глядя.
– Вы коллекционер? – это был праздный вопрос: даже пуговицы на пиджаке выдавали в нем нувориша, поднявшегося в 1991 году на поставках цитрусовых.
– Возможно.
Все ясно, если ты что-то и коллекционируешь, так это не праведные денежки и заказы на устранение конкурентов.
– Боюсь, наша картина вам не по карману, – подначила я Титова, не подозревая, что наношу ему личное оскорбление.
– Сколько?
– Миллион двести долларов, – зажмурившись, выпалила я: Лавруха бы мной гордился.
– Вам чек или наличные? – осведомился чертов нувориш.
– Миллион двести – это начальная цена. Возможно, кто-то предложит больше.
– А вы сами что предложите?
– Могу предложить кофе, – ляпнула я. – Растворимый.
– Валяйте растворимый, – он посмотрел на меня с интересом.
Этот интерес касался меня самой – моих рыжих волос, Жекиного асексуального костюмчика, с которым я почти сроднилась, и туфель на шпильках, нестерпимо натиравших ноги.
– Как вас зовут? – наконец-то удосужился поинтересоваться он.
– Екатерина Мстиславовна.
– Отчество, я думаю, мы опустим. А все остальное меня устраивает. Что вы делаете сегодня вечером?
– Ничего не выйдет. Картина не продается до аукциона, – опыт последних дней подсказывал мне: держи глухую оборону, даже если твои псевдовоздыхатели и охотники за картиной по совместительству предложат тебе недельный тур на Мартинику.
– Оставим картину, – в голосе Титова проскочили нотки нетерпения. – Что вы делаете сегодня вечером?
– Хотите предложить мне казино? Или ночной клуб со стрип-шоу?
– Сегодня в Капелле грузинские духовные песнопения. Не составите компанию?
