Купина полностью

— Скажите, пожалуйста, вы в какой квартире жили в южном корпусе?

— В квартире тридцать два.

— А я в квартире тридцать четыре. Петров моя фамилия, Петров Федор Дмитриевич. Помните Петровых?

И сейчас же в памяти ожили Петровы. Все как один рыжие. Отец — Федор Дмитриевич, его жена Варвара Михайловна и трое детей — Виктория, Витольд и маленький Сашка. Боже ты мой! Я вдруг увидел их такими, какими они были много лет назад. Сейчас Федору Дмитриевичу уже восемьдесят два года. Варвара Михайловна умерла, а дети давно уже не молодые люди.

Потом раздался второй звонок, третий, четвертый… Позвонил Алик Озябкин, мой ровесник. Теперь он Олег Михайлович. Не виделись лет тридцать. Как? Что? Где? Какие дети, где живешь, где работаешь? А помнишь ты?.. А помнишь?.. И пошло… Надо увидеться, обязательно надо повидаться…

И мы встретились, посидели, поговорили, повспоминали. Оказалось, я многого не помню, а кое-что и совсем не знал про Измайлово. Правда, бо́льшая часть воспоминаний моих старых друзей относилась почему-то к спрятанным на острове кладам, их рассказы больше напоминали легенды, чем быль. Тем не менее постепенно стали вырисовываться и подлинные картины, восстанавливаться имевшие место события и достоверные факты. Особенно любопытные истории рассказала мне мама Олега — восьмидесятилетняя Анна Петровна. Я упомяну о них ниже, когда буду рассказывать о Покровском соборе и Мостовой башне.

Многое уходит из памяти людской навсегда. Жили в Измайлове когда-то ветераны войны 1812 года. Умерли. Образовалось кладбище с могильными плитами. В детстве я еще мог прочесть, хоть и с трудом, надписи на этих плитах. Они гласили о похороненных здесь кавалерах различных орденов. Заросли плиты, ушли в землю. Остались лишь холмики да куски разваливающегося известняка. А теперь и их нет. На этом месте вырос густой лес. Спроси у людей, где хоронили ветеранов из измайловской богадельни? Никто уже, кроме пожилых измайловцев, этого не знает. И ни в каких документах не зафиксировано местоположение кладбища. Память живущих — единственный источник подобных сведений. Поэтому я очень благодарен моим землякам, рассказавшим то, чего я не знал.

Признаюсь, в детстве я побаивался Покровского собора и никогда в него не заходил. От мальчишек слышал, что стены церкви расписаны страшными ликами и белые глаза их следят за тобой неотступно. Много раз во сне я видел эти ужасные глаза и долго не мог избавиться от детского страха перед ними. На самом же деле никаких фресок, стенных росписей в Покровском соборе никогда не было. Был изготовлен для него в Оружейной палате «гладкий» деревянный иконостас, а в 1679 году «царские изографы Иван Мировский, Яков Иванов, Василий Познанский, Карп Золотарев и Автоном Иванов писали в новопоставленную церковь св. иконы с позолоченными венцами». Но в наши дни от иконостаса ничего не осталось: в соборе был склад. Стояли ящики, сложены были мешки и батареи центрального отопления. Чтобы все это увидеть, надо было вскарабкаться по железной фигурной решетке метров на пять-шесть над землей. Однажды, пересилив страх, я проделал это вместе с товарищами. А когда спустился, то бросился бежать подальше от храма, хотя и не увидел в нем ничего страшного.

— Слышал? Пилят в церкви, — говорили мальчишки.

— Что пилят? Кто пилит?

— Неизвестно. Но пилят. Железо пилят. Каждую ночь после двенадцати.

— А ты слышал?

— Слышал. Сам слышал: «Вжик-вжик-вжик!» Ночью. Понял?

Любопытство сильнее страха, и я решил подойти ночью и послушать. Мама ни за что не соглашалась отпустить меня в полночь на улицу, отец посмеивался, а потом решил пойти вместе со мной.

Около двенадцати мы подошли к ступенькам соборного крыльца, за которым чернела высокая чугунная решетка, прикрывавшая двери. Наш городок был окраиной Москвы, почти деревней, ничто тогда не нарушало тишины летней ночи — ни гудение автомобильных моторов, ни звуки радио. Разве что лай собак. Мы присели на каменную ступеньку крыльца и, не разговаривая даже шепотом, стали ждать. Отец как бы принял правила игры, а может быть, думал о чем-то своем. Он достал из кармана френча коробку «Казбека», молча закурил.

Ждать пришлось недолго. Из черной пасти собора послышался неясный гул. Он разрастался под сводами, становясь все явственнее, и вслед за ним раздался вдруг скрежет железа о железо. Звуки эти повторялись периодически и с большой частотой, наверное, два раза в секунду.

Отец вдруг рассмеялся.

— Поезд, — сказал он. — Окружная дорога.

Окружная железная дорога проходила за прудом, километрах в двух от нас. А мой отец был инженером-железнодорожником.