Бекетов забирается сверху и расталкивает мои бёдра ещё шире, чтобы поместиться целиком. Толстый конец члена требовательно нажимает на складочки.
Вихрь возбуждение вновь берёт своё. Однако я всё ещё немного трушу. При виде того, какой у него член — огромный и толстый, меня начинают одолевать сомнения.
— Он точно войдёт в меня целиком? Не навредив? — шепчу.
Глеб наклоняется и щекочет губами мои губы. Едва ощутимо ведёт по ним, подключая язык. Но не спешит углубить поцелуй.
— Войдёт. Гарантирую. Стопроцентное. Глубокое. Точное. Проникновение… — и надавливает.
Марианна
Бекетов делает медленное, но настойчивое движение бёдрами.
Стону, начиная принимать горячую, будто раскалённую длину его большого члена.
Ощущения самые невероятные. Горячая длина растягивает, наполняет, заставляет задыхаться от желания большего.
И в то же время есть небольшой дискомфорт и чуточку страха.
— Расслабься, — просит Глеб, надавливая ещё и ещё.
Он опирается о матрас локтем левой руки, правой путешествует по моему телу, разжигая дополнительные очаги возбуждения. Выплясывает то на груди, то просовывает руку между нашими телами, чтобы поласкать бугорок клитора и заставить меня покрикивать от удовольствия.
— Ещё! — требую, забрасывая ножку на поясницу мужчине.
— Бля, ракета… — стонет Бекетов. — Не провоцируй. Я хочу, сделать всё аккуратно и чтобы тебе не только понравилось, но и захотелось продолжения.
— Уже хочу продолжения.
— Потому что я тебе ещё резьбу не сорвал, глупышка…
Я притягиваю его лицо к себе для поцелуя, начиная ласкаться, погружаясь в эту игру целиком.
Не хочу, чтобы он медлил.
Хочу… его целиком. Но внезапно замираю.
— Глеб… В доме твоего отца повсюду камеры понатыканы. В этой комнате тоже есть?!
— Есть, — хмыкает мужчина и целует мою шею, спускаясь к груди, чтобы подразнить соски языком.
Ещё несколько требовательных толчков…
Я буквально чувствую, как член Бекетова упёрся в последнюю преграду.
Совсем скоро я лишусь девственности. Но теперь меня беспокоит и другое!
— Глеб, я не хочу, чтобы старый хрыч смотрел на нас!
— Укрыть тебя одеялком с головой и трахать в полной темноте?! — посмеивается.
— Да… То есть нет. Я теперь вообще расслабиться не смогу, зная, что за нами наблюдают!
— Никто не наблюдает, Мари. Камеры отключены.
— Уверен?
— Абсолютно.
— Точно-точно?!
— Тебе на мизинчике поклясться, мелкая?!
— Нет, лучше поцелуй меня.
— Другое дело.
Губы Бекетова обрушиваются алчным штормом, а его язык нагло вторгается внутрь, двигаясь настойчиво и жёстко, вызывая прилив возбуждения этой яростной атакой.
Я забываюсь. Сердцебиение становится запредельно частым.
Возбуждение такое сильное, что сводит низ живота тугим, морским узлом.
Мужские пальцы впиваются в волосы у затылка, запирая меня ещё крепче.
Кажется, что-то случится…
Горячий член выскальзывает из меня и движется обратно. Вперёд и назад, осторожно и чувственно. Но новый толчок быстрее и жаднее.
Ещё-ещё-ещё…
Амплитуда нарастает слишком быстро. Я теряюсь в этих ощущениях и лишь чувствую, как через миг острая боль вспыхивает где-то внутри меня.
Бекетов
Прорвался целиком. На всю длину вогнал!
Блять…
И мыслей разумных нет.
Только тело трясётся, и конец дёргается, пульсирует, жаждет двигаться дальше.
Теснота Мари вокруг моего ствола — это нечто запредельное. Горячая, влажная и узкая-узкая, сжавшаяся от финального толчка.
Её громкий вскрик был заглушён моим поцелуем.
В момент икс Мари клацнула по моему языку зубами.
И теперь я осторожно двигаю им, чтобы понять: не лишился ли я языка одновременно с тем, как Анна-Мария лишилась девственности.
Уф… Кажется, мой язык на месте.
Хвала всем богам…
Неужели с минетом придётся переждать? Я уже разогнался попробовать сладкую девочку и в ротик, и в попку…
Но теперь понимаю, что нужно притормозить.
Иначе можно без причиндалов остаться. Откусит и не заметит, неопытная моя.
Эх… Всему учить придётся.
Мысленно сам себе снимаю баллы за то, что связался с этой проблемной мелкой девчонкой.
Но внутри расползается приятное, жаркое марево. Такого я ещё никогда не испытывал.
И вроде до того, чтобы кончить ещё пиздец как далеко, но мне уже охереть как приятно…
— Ты как?
Глажу пальцами раскрасневшееся личико Марианны, снимая пальцами слезинки, выступившие в уголках глаз. Старался, как мог, растягивал девочку, но всё равно ей было неприятно.
Я бы не хотел причинять ей боли. Хочется поскорее стереть это из памяти отзывчивой крошки, и я сейчас рад тому, насколько она впечатлительная и переменчивая. Марианна хорошее запоминает гораздо глубже, чем плохое, и я собираюсь сделать ей настолько приятно, насколько это возможно.
Утопить в ласке, подарить наслаждение — острое, яркое, запоминающееся, очень взрослое.
Теперь моя девочка перестала быть невинной и мне не терпится показать ей приятную сторону взрослых отношений.
— Тебе больно?
— Чуточку. Скорее дискомфорт.
— Это пройдёт. Скоро…
Этот крошечный миг боли был необходим, без него было совсем никак. Я же не монах и не могу долго сдерживать свои желания в отношении Марианны, итак держался до последнего.
Дальше — только сойти с ума.
