Бросив ружье, Иван Сидорович сделал шаг вперед и замахнулся топором. Медведица, словно боксер лапой, отбила удар. Топор вылетел и попал охотнику в ногу. В руке остался только нож. Иван Сидорович сумел ухватить медведицу за гриву и стал ее колоть, стараясь добраться до сердца.
— А боли-то он не почуял сгоряча, — вставила жена. Охотник вцепился в медвежью шкуру и тыкал ножом в живот. Медведица рванулась. Иван Сидорович переступил и, не устояв на разрубленной ноге, упал. Падая, он постарался перевернуться на спину, а нож выставил вверх, думал, что медведица навалится на него, и единственная надежда — распороть ей брюхо. Но медведица взревела и бросилась наутек. Только тогда Иван Сидорович почувствовал боль в разрубленной ноге. И по лицу, разорванному когтями, текла кровь. Кровь заливала глаза; от боли и слабости мутило. Преодолевая тошноту, Иван Сидорович разрезал сапог, кое-как завязал ногу рубахой, полежал немного, затем срубил костыль и потащился в обратный путь.
— А как по тайге с костылем! Нога-то проваливается в болото, — перебила жена. Глаза у нее расширились, дыхание стало короче. В который раз она слышала эту историю и все еще переживала заново.
— Только отошел, гляжу — медведица. Сдохла, проклятая! — сказал Иван Сидорович и задумался.
— А я ждала родимого, — продолжала Пелагея. — Не спала ноченьки. Чует сердце — горе. Холод, снег идет, ветер гудит. Под утро уже слышу подвывает кто-то по-звериному. Вышла наружу, гляжу — за речкой на той стороне мой Иван Сидорович стоит на четвереньках и воем воет. Я кричу ему: «Ты что, пьяный?» Он, как услышал мой голос, повалился на бок и сомлел. Я испужалась, свету не взвидела. Как была, в валенках, сиганула в реку, перебежала бродком, гляжу — белый весь и молчит. Мужик-то здоровый, тяжелый, как я перетащила его, не помню. А вода-то холоднющая, боюсь — уроню, намокнет он, обледенеет, и конец моему Сидоровичу. В избушку втащила, так на полу оставила. На полати поднять силушки-то нет…
Три дня Пелагея лечила мужа таежными лекарствами — отпаривала ногу в бане, мазала медвежьим салом, березовым дегтем. Нога все же начала синеть. На третий день Пелагея взвалила мужа на нарты и повезла за триста километров в районную больницу.
— Ведь по болоту, по грязюке тащила, а все ж таки на пятый день дошла. И как дошла — сама удивляюсь, — говорила она.
В больнице хотели отрезать ногу, но Иван Сидорович не дался. Тогда его отправили на самолете в Югру. Ногу все-таки удалось вылечить. Сейчас Иван Сидорович уже ходил на охоту, правда немного прихрамывал.
— Наука — великое дело! — сказал он с уважением.
А Пелагея заключила:
— Беда без врачей. Смотри, куда ездили!
Я выслушал этот рассказ с напряженным вниманием. Мне в буквальном смысле приходилось напрягать внимание, потому что спирт мешал мне сосредоточиться. Я помогал себе, морщил лоб, хмурил брови, неотрывно глядя в рот рассказчику… И в общем, понял и даже запомнил. Вместе со мной, кажется, слушал только Тимофей. Он одобрительно поддакивал, вздыхал, в самом трагическом месте некстати рассмеялся. И долго кашлял и всхлипывал, приговаривая:
— Ишь ты, как получилось, «с крючком». Ты хотел с нее шкуру снять, ан тебе же и досталось.
Видимо, его привлекали неожиданности, то, что кинематографисты называют «поворот».
В середине рассказа раздался гулкий выстрел. Оглянувшись, я увидел хозяина дома у открытого окна с дымящейся двустволкой в руках. «Палит спьяну, как бы не пристрелил кого», — подумал я. Но другие не обратили внимания, а мне рассказывали про медведицу. Я не мог одновременно слушать и беспокоиться. Хозяин вышел из дому и вскоре вернулся с парой убитых уток-крохалей. Он небрежно бросил добычу в угол, и никто не стал удивляться, расспрашивать или хвалить. Оказалось, что, сидя у окна, он увидел стаю уток на реке, спокойно взял ружье, зарядил дробью, выстрелил и даже попал.
Разговор перешел на ружья, стрельбу, охоту. Каждый стал хвалить свое ружье. Ларион достал старинный дробовик и, выйдя наружу, выпалил в стену. Грохнуло так, как будто обвалился потолок. Здесь, на «Лосьве, в заряды кладут очень много пороха, чтобы дробь летела дальше, от этого и звук выстрела сильнее. У Лариона нашлись подражатели. Хозяин принес лист бумаги, прикрепил к стене, начертил от руки круги и черное яблочко, и все начали стрелять по очереди. Вскоре выяснилось, что самый меткий стрелок — Ларион. Но тут вмешался Иван Сидорович. Ларион попал в яблочко три раза, Иван Сидорович — четыре раза подряд. Ларион сшиб кружку с глиняного горшка, Иван Сидорович — чурку с чайного стакана. Ларион прострелил свою шапку на лету, Иван Сидорович — свою.
Тимофей, взявший на себя обязанность экскурсовода, наклонился к моему уху:
— Они старые супротивники — Иван и Ларион. Тоже промеж них была история «с крючком»…
