«Вы меня ждите в Дарькине, вверх не уходите. Условия здесь хорошие и отношение хорошее, но я жду не дождусь, когда меня отпустят. Уже ковыляю с палочкой по палате. И главный врач сказал, что трещина в кости срослась хорошо. Здорово я все-таки приложился на пороге!..»
«Приложился»! Разбился, но не убит… Трещина в кости срослась!
— Жив он! Жив наш Маринов! Он жив, Коля!..
Я хлопал по спине Тимофея. Тимофей хохотал, приседая от восторга. Николай глядел недоумевающими глазами, а поняв, пустился в пляс…
Вот и верь устной почте!.. А мы горевали, мучились, пытаясь продолжить дело Маринова. Впрочем, все это теперь не имеет значения. Главное — Маринов жив!
Нам пришлось ожидать еще долго — до конца августа. Таежный ас Фокин был занят на другой трассе. И Маринов проделал весь путь снова — до Усть-Лосьвы на пароходе, оттуда на буксире у лошади.
И вот наступил долгожданный час встречи. Мы все собрались у порога. Погода стояла уже осенняя, с пронзительной свежестью, и воздух был, как ключевая вода, прозрачный и жгуче-холодный. Ивовые кусты у реки подернулись золотом и багрянцем, но под бледно-голубым небом листва их не казалась пестрой. Я думаю, северные пейзажи нельзя писать яркими масляными красками, лучше сдержанной акварелью.
В середине дня, когда мы уже разожгли костер и развесили мокрую обувь на кольях (у огня сушить нельзя, обувь развалится через несколько дней), на длинном плесе показалась черточка. Наши! Вскоре можно было различить и буксир — лошадь, идущую по берегу, и пассажиров — Маринова и Тимофея, посланного ему навстречу.
Лошадь прибыла первой. Она подошла к костру вплотную и остановилась в самом дыму, энергично шлепая хвостом. Николай щепочкой смахнул с ее морды налившихся кровью комаров. Маринов перешел на корму, чтобы лодка не ткнулась в камни. Сильным ударом шеста Тимофей загнал шитик на берег. Плоское дно зашуршало по гальке, и все мы оказались вместе. Похудевший Маринов хлопал Глеба по плечу, пожимал руку Левушке, улыбался Ирине, а Тимофей с удовольствием показывал свою охотничью добычу — громадную семгу, убитую острогой, надетой на шест. Он рассказывал, что ночью ему приснилась мать-покойница, а это хорошая примета. И весь день он ждал, что случится что-нибудь приятное. И тут семга — не иначе мать подсобила.
Посыпались вопросы: «Ну как вы здесь?» — «А что с вами случилось? Как самочувствие?»
Отыскав глазами Ирину, Маринов спросил:
— Результаты есть?
Ирина уклонилась от ответа:
— И да и нет. Нам не все понятно.
— Нет, нам понятно, — возразил я. Я не люблю уклончивой вежливости. — Но то, что вы ожидали, не найдено.
— Ну и хорошо! — сказал Маринов. Он был настроен благодушно. — Давайте обедать. Потом разберемся.
Обед тянулся долго. Со дна чемоданов были извлечены заветные бутылки и консервные банки — шпроты, сгущенное молоко. Ирина сама варила суп, даже что-то изжарила без сковородки в котелке. Николай сказал, что она может быть шеф-поваром в «Метрополе». И все трое ребят заговорили о Москве, об Охотном ряде, Манежной площади, о саде у Кремлевской стены, где уже свыше ста лет студенты всех факультетов в последнюю минуту перечитывают лекции перед экзаменами. Видимо, ребята соскучились по Москве и радовались скорому возвращению.
В самом конце обеда, когда мы допивали чай, мутный от сгущенного молока, Маринов спросил:
— Так что понятно, Гриша?
И тут началась конференция. Пять докладчиков прошли перед Мариновым. Левушка вновь получил похвалы, а Николай попреки… Я говорил последним. Когда я кончил, Маринов сказал:
— Мысли у тебя интересные, Гриша, но это опять догадки. К моим догадкам о нефти на ступенях ты присоединил свою догадку о железной руде. Но догадок и так много.
Студенты помрачнели. Они так надеялись, что Маринов примет нашу работу, проверит два — три обнажения и даст команду сворачиваться.
— Поздновато, конечно, — продолжал Маринов, размышляя вслух. — Но есть хорошее правило: намеченный маршрут доводи до конца. В пути всегда кажется, что дальше идти незачем. И усталость обязательно голосует за возвращение. Возможно, впереди нет ничего нового, но позади нового нет наверняка. Явных доказательств мы не нашли. Нет, надо идти вперед. Не всем, конечно. Мне… и еще одному.
— Меня возьмите! — заговорил Левушка.
Глеб возразил:
