Маринов кивает головой. Он и сам думает так же. На будущий год надо вновь приехать в эти края. Вновь нужно хлопотать, чтобы разрешили еще одну экспедицию, убеждать, что ему не повезло случайно, он ошибся, выбрал не ту реку, в следующий раз он привезет более веские доказательства.
— В самом деле жалко, что вы выбрали Лосьву, а не Кельму, например, — говорю я.
— Истоки Кельмы рядом. Мы могли бы спуститься по ней отсюда, — размышляет Маринов. — Но сейчас уже поздно. Кельма замерзнет дней через пятнадцать — двадцать. Когда времени в обрез, лучше идти знакомой дорогой…
Конечно, знакомая дорога надежнее!
А может, все-таки перебраться на Кельму?
Разумная осторожность требовала возвращения старым путем. На Лосьве мы знали каждый порог и описали каждое обнажение. Плывя вниз по течению без остановок, дней через десять мы догнали бы Ирину и поспели бы на последний пароход. Но ничего нового мы не нашли бы и не прибавили к имеющимся материалам. Так и явились бы в Москву с записями, но без нефти, с материалами, но без веского доказательства.
— Может быть, решимся на Кельму?
— Поздновато! — вздыхал Маринов.
— Рискованно! — поддакивал я.
Мы толковали о болотах, безлюдье, о том, что продуктов нет, припасы на исходе, сил уже не осталось… Да и вообще необязательно же купола будут на Кельме. Мало ли мы встречали неожиданностей в геологии?
— А может, решимся?
— Ну, давайте спросим у старика. Возможно, на Кельму и дороги нет отсюда.
Но старик сказал, что дорога есть. Нужно идти старым волоком километров пятнадцать, потом плыть по болоту на лодке (но в эту пору воды хватает), от Федькиной избы свернуть в протоку… Толково и словоохотливо он изложил всю лоцию Кельмы. Единственная сложность: рассказывал он, как москвич приезжему, — не по приметам, а по названиям. И Маринов терпеливо выспрашивал, чем отличается Черная речка от Черного ручья и камень Безымянный от сотни других безымянных камней и что такое Федькина изба: есть ли там изба и живет ли в ней Федька. Оказалось, ни избы, ни Федьки нет: изба сгорела во время лесного пожара лет сорок назад, Федька давным-давно помер. В общем, по рассказам старика выходило, что плыть можно и по Кельме, но гораздо удобнее, проще и естественнее спускаться по Лосьве, мимо жилья, без всяких волоков.
— Рискнем, Леонид Павлович?
— А что, отец, поможете нам на волоке?
Старик задумался.
— Дело ясное… — пробормотал он. — Обсудить надо, конечно…
Что — обсудить? Мы поняли — обсудить вознаграждение. Но как расплатиться? Денег у нас было в обрез — только на железную дорогу. Да деньги здесь и не очень ценились — за двести километров от ближайшего магазина! Артель старика видела их раз в год, когда сдавала рыбу, соленых уток и перья, а взамен забирала порох, одежду, муку и соль.
Маринов сказал:
— Обсудите цену как полагается. Я заплачу… И вещи дам в придачу.
Мы перебрали свое имущество. Решили отдать резиновые сапоги — рыбакам они пригодятся. Один нож… С болью в сердце я присоединил часы — память о фронте. Но в дороге мы могли обойтись одними. Старик, а за ним и все девушки придирчиво осмотрели вещи, а также и те, которые мы не предлагали. Особенно понравилось старику ружье. Он с удовольствием взял в руку, взвесил, приложил к плечу, погладил пальцем цевье.
— У нашего председателя было такое, — сказал он. — Бьет хорошо, дробь кладет ровно, но припасу ест много.
— Ружье не отдам, — шепнул мне Маринов. — Рискованно в тайге без ружья. Даже если дадут продуктов до самой Усть-Лосьвы…
— Ну как, отец, подходит плата?
— Не в том дело, паря. Плата — пустяковина! Самая охота сейчас, вот беда! Два дня потратим, это нам дорого встанет.
Возразить было нечего, и мы молчали.
— А когда хотите ехать?
— Это от вас зависит. Мы хоть сейчас…
— Спешить некуда. Завтра переправимся, и ладно.
Значит, на Кельму. Я взглянул на Маринова. Он задумчиво складывал карту, глядя в окно. Почему-то именно сейчас мне бросились в глаза седые виски, обострившиеся скулы, морщины под глазами. Я подумал, что он, в сущности, пожилой человек и нуждается в отдыхе. Но очень уж хотелось проверить наши догадки на Кельме. Есть ли там купола или нет?
— Только волок прибавился. А там безразлично — Лосьва или Кельма. Вниз по течению легче будет, — сказал я Маринову.
— Да-да, Гриша… — отозвался он. — Ты уж потерпи. Если разболится рука, я постараюсь заменить.
Я хотел подбодрить его, а он подбадривал меня.
Выехали мы довольно поздно. Вечером старик замесил тесто и с утра начал печь хлеб. Эту ответственную работу он, как глава артели, не доверял женщинам.
Вынув аппетитные поджаристые буханки с приставшими к ним березовыми листьями (хлеб заворачивают в листья, чтобы зола не пачкала корку), старик спросил у меня чистый мешок и положил туда хлеб. Маринов полез было за деньгами, но старик отмахнулся — дескать, некогда, потом — и велел собираться в дорогу.
