В первый раз в жизни пришлось мне свежевать оленя. Я подвесил его за задние ноги к двум елкам таким же образом, как вешают мясные туши в магазинах. Затем нужно было сделать надрез от ляжек к животу и снять шкуру с кожей вместе. Оказалось, что это совсем нетрудно. Чуть подрезаешь, берешься за край, нажимаешь локтем — и кожа отстает.
— Что мы будем делать с мясом?
Маринов предлагал мясо снять с костей, нарезать ломтями и прокоптить, а голову и кости бросить. Я возражал. На голове рога. Рога можно подарить Ирине, из головы сделать чучело. Кроме того, в голове есть еще язык. В детских книжках про индейцев я читал, что олений язык — самое лакомое блюдо. Кости тоже незачем бросать. Из них можно сварить суп.
Пока обухом топора я дробил кости, Маринов нанизывал на шест ломти мяса. Костер разгорался. Я не пожалел дров — пламя поднималось выше человеческого роста. Возле огня невозможно было сидеть. Дрова мы подбрасывали издали, отворачиваясь и закрывая лицо руками. Еще один костер, поменьше, я разложил в сторонке, чтобы жарить шашлык на углях.
— Леонид Павлович, я вспомнил, что из телячьих ножек готовят студень. Студень вы умеете делать?
— К сожалению, нет, Гриша.
— Жалко! Налицо четыре ножки и множество холода.
— Ничего, Гриша! Студень будем есть в Москве.
— А как там мой мозговой суп?
— Кипит уже. Сейчас попробую. По вкусу похоже на горячий клей. Ты солил, Гриша?
— Нет еще.
— Ну, так неси соль скорей!
— А где она?
И тут я вспомнил, где была соль. Соль находилась в пятнадцати километрах от нас, над погасшим костром у порога, где я повесил ее сушиться. Обычно, оставляя лагерь, Маринов сам осматривал всю площадку у костра. Но на этот раз из-за больной ноги он сразу сел в лодку. Лагерь сворачивал я, я гасил костер и пошарил в траве, проверяя, нет ли забытых вещей. Но соль висела у меня над головой, а наверх посмотреть я не догадался.
Потеря соли сразу сбила нам настроение. Подумать: целую неделю мы три раза в день будем жевать пресное, невкусное, как трава, мясо. Кое-как, вываливая кусочки языка в солоноватой золе, мы съели его. Но бульон был в самом деле похож на клейстер. Я пил его только из принципа, как лекарство от голода, а Маринов помазал ложкой по губам и отодвинул котелок:
— Не лезет, Гриша. Ты не обижайся. Аппетита нет.
Глядя на его расстроенное лицо, я почувствовал себя преступником. Ну, что стоило бы мне посмотреть вверх! Этакий разиня!
— Давайте я съезжу за солью в лодке. Не так далеко — пятнадцать километров. Обратно — вниз по течению.
— Не надо, Гриша, не будем терять день. Обойдемся без соли. Привыкнем. Просто мне не хочется есть сейчас.
— Не хочется есть?.. — Я не поверил своим ушам. За все лето в нашей партии никто не произносил таких странных слов. — Вы не больны, Леонид Павлович?
Маринов рассеянно ворошил угольки в костре:
— Не обращай внимания, Гриша. Просто у меня плохое настроение сегодня. Я не люблю заканчивать, сдавать работу. Чувствуешь себя лишним, моряком в отставке.
— Фу, какие мрачные мысли! — сказал я. — И все из-за несоленого супа?
Маринов встал:
— В самом деле вредные мысли. Пойду лучше спать.
И он ушел, предоставив мне гасить костер, перевешивать мясо повыше, затаптывать угли. Никогда не позволял он себе свалить всю работу на другого. Нет, что-то неладно с ним.
Я подошел к спальному мешку, спросил еще раз:
— Леонид Павлович, вы не больны?
Маринов зашевелился в мешке, пробормотал:
— Не могу, противно. На клей похоже…
Подумать только, наш Маринов так расстроился из-за соли!
И тогда я решился…
Позже Маринов рассказал, что всю ночь его мучили кошмары. Болела нога. Как это обычно бывает, ночью боль чувствовалась острее. Казалось, все чувствительные клетки собрались в один комок под щиколоткой. Здесь бился пульс, с каждым толчком нагнетая боль.
Маринову чудилось, что весь он превратился в одну-единственную больную ногу. Нога все росла и росла, а боль усиливалась. Гигантская ступня торчала среди елового мелколесья, и он с некоторым любопытством взирал на нее снизу. Пришел убитый олень, обнюхал громадную ногу и боднул ее под щиколотку — туда, где рождалась боль.
Мелкие, бестолковые сны сменяли друг друга, сталкивались, переплетались, повторялись. В промежутках Маринов думал о том, что надо разбудить Гришу, чтобы он достал из аптечки аспирин. Но я не отзывался, и Маринов засыпал снова.
Под утро он угрелся, вспотел и почувствовал себя лучше. Ночные кошмары разбежались. Маринов крепко заснул… И проснулся, когда солнце стояло уже высоко.
— Что же ты не растолкал меня, Гриша?
Никто не ответил ему. Маринов, хромая, побрел к реке. Лодка стояла на месте. На брезенте белела записка: «Ушел за солью».
Пятнадцать километров туда и пятнадцать обратно! Я вернулся около полудня. Издали еще, подходя к нашей стоянке, я увидел Маринова. Он стоял возле лодки и грозил мне кулаком.
— Ты думаешь, я буду благодарить? — встретил он меня. — Мальчишество какое! Ушел самовольно, сейчас спать захочешь, день потеряем! Подумаешь, начальник один раз не поужинал! Нежности какие!
Но у меня был готов ответ:
