Почти полдня мы ездили по лесу. Ни разу Фомин ничем не напомнил о вчерашнем. Меня он будто не замечал. С Недогоновым они говорили просто и даже дружески. Говорили о зимовке, о кормах, об отлове зайцев, о чесоточных лисицах, которых нужно немедленно истреблять, о браконьерах. Все они замечали: каждый шорох, каждый куст, каждый овражек. По своим приметам угадывали, какая будет зима, прикидывали, сколько нужно будет дополнительно выставить кормушек, сделать навесов. Кажется, ничего более не существовало для этих людей, кроме леса и зверей. Я не узнавал Фомина. Сейчас передо мной был рачительнейший хозяин, ревниво и пристрастно оберегавший свое хозяйство. Он смело спорил с Недогоновым, и тот нередко уступал, считая мнение егеря более обоснованным.
На одном из поворотов, где начинался лесной ерик, Фомин попросил остановить машину, легко спрыгнул с подножки.
— Я бы подвез! — сказал Недогонов.
Фомин махнул рукой:
— Я напрямик, на фазаний точок глянуть надо.
И пошел, косолапо раскачиваясь, втянув голову в плечи и глубоко засунув руки в карманы защитного прорезиненного плаща. Он не попрощался и даже не оглянулся.
Мы ехали некоторое время молча. Мне не терпелось услышать, что скажет Недогонов о Фомине. Но он молчал.
— Михаил Михайлович, а вы знаете, что ночью-то было?
И я рассказал о ночных гостях, о ссоре Фомина с женой, о нутриевой ферме.
— Это мне не внове, — неохотно отозвался Недогонов.
— Но ведь он же кулак! Как вы позволяете ему такое?
Недогонов чуть поморщился и отмолчался.
— Волк! И повадки волчьи, — не унимался я.
— По чем это видно?
— Да по всему! Во-первых, вас оклеветал, во-вторых жену превратил в работницу, в-третьих…
Недогонов строго и вопросительно посмотрел на меня.
— …в-третьих, он просто кулак, куркуль… Нельзя же потакать стяжателю?
Недогонов многозначительно крякнул. И спина, и красный затылок, и большие руки, впившиеся в баранку, — все говорило о том, что ему неприятен этот разговор.
До усадьбы ехали молча.
На другой день рано утром я засобирался домой. Перепадал редкий нехолодный дождик, верховой ветер гнал, разрывал на части низкие пепельные тучи.
Недогонов, в белой рубашке навыпуск, в резиновых калошах на босу ногу, свежий, крепкий, весь светящийся силой и здоровьем, задрал голову, смахнул ладонями с лица капли дождя.
— Ранний дождь что ранний гость: попил чайку — и дальше пошел, — сказал он, лениво потягиваясь. — Через час солнышко выйдет.
Я выкатил мотоцикл. Когда все было готово, Недогонов крепко хлопнул меня по плечу и глянул в глаза своими веселыми, цепкими и чуть насмешливыми глазами.
— Насчет Фомина у меня свои правила… — сказал он чуть смущенно, точно извиняясь за вчерашнее. — Хищников приручаем, а тут человек. Нутрии и хозяйство… падок он на это. Там, по правде говоря, жена больше старается. Крепкий орешек, закомлелый… Но поддается. Поддается! А со зверьем — чисто дитя… — Недогонов неожиданно ласково улыбнулся. — На меня жалуется — это понятно: ревнует. Напечатать в газете фотографию косули или стрепета — это для него как от сердца оторвать. Не любит…
Недогонов говорил с теплотой, искренне, и я подивился привязанности его к грубому, как мне показалось, человеку. Вот, оказывается, для чего он отправил меня ночевать в домик охотника! И тогдашнее сомнение его теперь стало понятным. Хотел без подготовки «угостить» егерем, а заодно и прощупать, ч т о я увижу в нем и к а к увижу. Видимо, я разочаровал его, как, впрочем, и многие, кто торопился высказать впечатление от первого знакомства с бирюковатым егерем из Лебяжьей Косы.
А может быть, Недогонов обманывается, и Фомин вовсе не тот, за кого он его принимает? Кто знает. Работают они вместе до сих пор.
На прощание Недогонов все же искренне пожал мне руку и сказал, как мне показалось, с тайным смыслом:
— По весне приезжайте, когда соловьи запоют. По весне и душа на соловьиный лад настраивается…
В колхозе «Моховском» прошел слух, что председателя снимают с работы. Слухи в хуторе что полая вода: отшумела — и трава растет. Но по этому случаю долго толковали и прикидывали, как же оно так вышло: восемнадцать лет руководил, а теперь по шапке…
Кладовщик Карпович, мрачный толстощекий здоровяк, пенсионер, у которого имелись постоянные прогнозы на все возможные перемены в колхозном правлении, не предсказывал для председателя Мохова ничего обнадеживающего.
— Табак дело, — говорил он басом, угрюмо и с достоинством оглядывая собравшихся на перекур у него в кладовой скотников. — Был Мохов — и нету Мохова. Раз до райкома дошло, там ему ноздри прочистют.
— Чем же он не угодил?
— С парторгом не поладил. Парторг, значит, и написал в райком. И сам попросился из колхоза. Ну, возле Мохова и заварилась каша.
— Какая ж планида ему теперь?
— Какая? — сурово переспросил Карпович. — Может, ко мне в помощники определят. Ежели я, значит, согласный буду.
— Ну и брешешь ты ловко, дед! — беззлобно сказал один из скотников, собираясь идти на баз.
— Сбреши лучше! — крикнул ему вдогонку обиженный Карпович.