Миколке это понравилось. Что ж, пусть будет остров не такой, как Курильские, пусть даже полуостров, но он носит его имя, путешественника Миколы Курилы. Вот только...
— У нас ни карты, ни учебника...
— Да ты что? Маленький? Думаешь, тяжело раздобыть карту? Тут главное — в это дело знающего человека втравить, подговорить бы какого-нибудь ученого...
В Миколкиной голове моментально родилась мудрая мысль:
— С Кесарьком поговорить надо.
— Из восьмого?
— Ну, с Киром...
— А, с юстицией...
— Ну да.
Фред лениво сплюнул и с минуту смотрел на Миколку прищуренными глазами:
— А что? Кесарь — парень надежный. Языком трепать не станет. И карта у него найдется. — Он энергично встал на ноги. — Ну, довольно сидеть в холодке. Тореадор, смелее в бой! Курс на Кесарево логово! И как это раньше мне в голову не пришло?..
Человеческое жилье превращается в логово не случайно.
Пока отец работал в прокуратуре, сын жил в самой обычной комнате. Комната эта ничем не отличалась от комнат в других домах города. Разве только тем, что в ней проживал школьник, занимавший один три нормы жилплощади, установленных горсоветом. И не случайно Кесарев столик и стул терялись в глубине у окна, а старенький диван сиротливо жался к стенке с облупившимися обоями. На полу валялись безногие медведи, шары от крокета, лото, кубики.
Но вот Кир-Кириковича-старшего за что-то попросили из прокуратуры. И он стал адвокатом. Прежде он старался во что бы то ни стало всякого обвинить, а теперь наоборот — всякого оправдать. Пожалуй, к последнему у него было таланта больше, ибо постепенно у бывшего работника прокуратуры изменился характер, а спустя некоторое время стала неузнаваемой и адвокатская квартира. Из просторной она сделалась тесной, из светлой — темной.
Дубовый письменный стол и мягкое кресло, диван ковровый и не ковровый, два книжных шкафа, ковры на стенах и ковер на полу, под потолком — люстра, да такая, что прежде разве только где-нибудь в церкви встретишь; на окнах тяжелые портьеры из парчи; в углу пузатый шкаф для одежды, в другом — человеческий скелет из папье-маше; на невысоких подставках — два аквариума, в которых давно уже вся вода испарилась и водоросли высохли; у стенок прижались большие и небольшие клетки, но ни в одной из них птички не распевали. Всюду спортинвентарь, какие-то запчасти. И все это покрыто пылью.
— Ненавижу порядок, — кричал, Кесарь, чуть только домработница Тося бралась за веник. Ей и самой не хотелось подметать, но для виду она поднимала неимоверный шум и пыль...
— Вот, хозяйка, глядите, да не говорите потом, что я ленивая и неряха.
— Кеся, пусть она подметет, — упрашивала мамаша.
— Она мне так все передвинет, что и сам черт потом не разберет!
— Да ты погляди, что у тебя творится, какой беспорядок!
— Для кого беспорядок, а для меня порядок.
Он в эту пору читал уже серьезные книги и вычитал где-то, что некоторые гениальные люди предпочитали в домах безалаберщину.
И так во всем. Одевался Кесарь небрежно и пестро. Если рубашку надевал красную, то штаны обязательно зеленые, а пиджак рыжий. Стричься и причесываться не считал нужным. В школе его называли стилягой, хотя «стиль» этот был результат лени и неряшества.
На все окружающее Кесарь очень рано научился смотреть скептически. Ничто его не волновало, не трогало, не вызывало в нем интереса. Он все знал, все видел, обо всем догадывался. Спорят в классе о новом радиоприемнике, Кесарь будто не слышит. Но вот к нему обращаются как к арбитру. И он безапелляционно заявляет:
— Ерунда. Нашли о чем говорить. Древность. Вот у американцев изобрели аппарат — Венеру и Марс берет безо всяких.
— Выдумываешь!..
Кесарь ничего не ответит. Посмотрит только на сомневающегося широко раскрытыми глазами, полными пренебрежения, и отойдет прочь. И этот безобидный скепсис действовал — Кесаря считали всезнающим, каким-то особенным, непререкаемым авторитетом.
Учился Кесарь отлично. Он знал иногда больше, чем предусматривалось программой, и не раз ставил в затруднительное положение учителей, а в особенности студентов-практикантов. Зато часто не знал самых элементарных истин. Впрочем, он даже кичился этим.
— Я не перегружаю голову мелочами, — заявлял он безапелляционно учителю. И педагоги, даже опытные, теряясь перед таким убедительным доводом, оставляли ученика в покое.
Родители просто боготворили свое чадо. Стоило сыну о чем-нибудь намекнуть им, как тут же все было к его услугам. Даже человеческий скелет украшал его комнату. Им особенно гордился Кесарь.
Скелет ему был ни к чему, но с его появлением Кесарю стало куда спокойней. Тося мимо скелета даже пройти боялась.
— Я и сплю теперь, с головой накрывшись, — ужасалась она. — Все мне кажется, что мертвец задушит.
Кесарь не скрывал, что учиться ему неинтересно, что на уроках он скучает. Иной раз, вместо того чтобы слушать урок, он читал какую-нибудь книгу. Учитель запротестует. А Кесарь свое:
