Они утирают ей попку раз за разом – и дивятся, отчего никогда на самом деле ясно не понимали, что это и есть то, что один человек должен делать для другого. Они подогревают ей бутылочки посреди ночи, их охватывает облегчение, если она спит больше часа кряду, они волнуются, спорят о времени ее срыгивания. Обо всем об этом позже она забудет, а они будут не в состоянии или не пожелают ей напоминать. Признательность придет к ним потом, когда у дочки накопится достаточно внутренней уверенности, чтобы проделать то же самое для кого-то другого. Сейчас же ее беспомощность вызывает восхищение. Всему надо учиться: как обхватить чашку пальцами, как проглотить кусочек банана, как перенести руку через коврик, чтобы ухватить ключ. Ничто не дается легко. Можно все утро укладывать в штабель кирпичики и разваливать их, барабанить вилкой по столу, бросать камешки в лужу, тащить с полки книгу об архитектуре индуистского храма, пробовать, каков на вкус мамин палец. Но родителям все в новинку лишь один раз – первый. Ни Кирстен, ни Рабих прежде не знали такого смешения любви и скуки. Когда-то в основе их дружбы с другими людьми лежали общие интересы. Однако Эстер для них (и это спутало все карты) одновременно и самый скучный человек на свете, и самый любимый. Редко любовь и психологическая совместимость расходятся настолько далеко – и все же это не имеет ни малейшего значения. Вероятно, все, что подчеркивает наличие «чего-то общего» с другими, преувеличивается: у Рабиха с Кирстен новое понимание, как на самом деле мало требуется, чтобы завязать узы с другим человеческим существом. Любой, кому мы безотлагательно нужны, заслуживает (по подлинной книге любви) того, чтобы быть нашим другом. Литература подолгу не задерживается на игровой комнате и на детской, и, вероятно, на то есть веская причина. В старинных романах кормилицы быстренько уносят младенцев прочь, чтобы действие могло продолжиться. В гостиной на Ньюбэтл-Террас месяцами ничего особого не происходит. Час за часом проходят впустую, но, сказать по правде, в них есть все. Эстер забудет эти подробности напрочь, когда в ней наконец после долгой ночи раннего детства пробудится сознание. Однако живое напоминание этих часов будет основой ее беззаботности в мире и доверия к нему. Начало детства Эстер сохранится не столько в событиях, сколько на чувственных воспоминаниях: о том, как она прижималась к чьей-то груди, об определенных наклонах лучей света в то или иное время дня, о запахах, сортах печенья, фактуре ковра, об отдаленном, неясном, утешающем звуке голосов ее родителей в машине во время долгих поздних поездок и о фундаментальном ощущении, что у нее есть право на существование и весомые основания продолжать надеяться.
