Рабих приглашен в Берлин выступить с сообщением об общественном городском пространстве на конференции по возрождению городов. В Лондоне он пересаживается с самолета на самолет и в воздухе над Германией листает подвернувшиеся под руку журналы. Внизу Пруссия раскинулась обширной равниной, припорошенной ноябрьским снежком. Конференция проходит на востоке города, в конференц-центре, к которому примыкает гостиница. Его номер (на двенадцатом этаже) строг и выбелен, как больничная палата, из окон видны канал и ряд земельных наделов. Вечером (а он наступает рано) ему видны электростанция и вереница опор, уходящая вдаль в направлении польской границы. На приветственной встрече в большом зале он, не знающий никого из присутствующих, делает вид, будто ожидает коллегу. Едва вернувшись к себе в номер, звонит домой. Дети только что помылись.
– Мне нравится, когда ты уезжаешь, – говорит Эстер. – Мамочка разрешает нам смотреть кино и есть пиццу. – Рабих не сводит глаз с одномоторного самолетика, что кружит высоко над замерзшими полями вдалеке от гостиничной автостоянки. Сквозь речь Эстер пробивается пение Уильяма, который всячески желает показать, насколько ему без разницы какой-то там отец. В телефоне голоса детей звучат еще моложе. Сын и дочь сильно удивились бы («жесть, пап!»), если бы узнали, как сильно Рабих тоскует по ним.
Он ест сэндвич, смотря по телевизору новости, в которых одна за другой мелькают трагедии – беспощадно одинаковые и непривлекательные.
На рассвете следующего дня он репетирует свою речь перед зеркалом в ванной. Само событие происходит в одиннадцать часов в главном зале. Мысли свои он излагает страстно и с глубоким знанием дела. Ведь это дело его жизни – отстаивать ценности хорошо спланированного общего городского пространства, способного сплотить жителей. Позже несколько участников обсуждения подошли поздравить его с выступлением.
В обед он сидит за столом с участниками конференции со всего света. Не сразу, но постепенно он привык к этой атмосфере космополитизма. Завязывается разговор, враждебный по отношению к Америке. Пакистанец, работающий в Катаре, рассказывает о воздействии американских законов зонирования на кольцевые транспортные развязки; голландец убеждает в безразличии части национальных элит к общему благу; финский участник сравнивает зависимость граждан от ископаемых видов топлива с приверженностью наркоманов к опиуму. В конце стола сидит женщина, склонив голову набок, она позволяет сухой отрешенной улыбке играть на своих губах.
– Я привыкла к нападкам и даже не пытаюсь защищать мою страну, находясь за границей, – вступает она наконец в разговор. – Разумеется, я точно так же разочарована в Америке, как и остальные из вас, однако все равно храню ей глубокую преданность, совершенно как, возможно, к какой-нибудь выжившей из ума тетке-алкоголичке, за которую горой встану, услышав, как чужие люди судачат у нее за спиной.
Лорен живет в Лос-Анджелесе и работает в Калифорнийском университете, где исследует последствия иммиграции в долине Сан-Бернардино. У нее каштановые волосы до плеч, серо-зеленые глаза, и ей тридцать один год. Рабих старается не смотреть на нее уж слишком пристально.
