По новому мышлению Рабиха представляется, что нет ни доброты, ни такта в настоятельной просьбе к супругу отправляться одному к себе в комнату смотреть передачи Си-эн-эн и, усевшись на краешке кровати, съесть очередной сэндвич, когда у него, может, всего-то и осталось, что еще несколько десятилетий жизни на планете, все более растрепанное здоровье, в лучшем случае прерывистый перечень побед у противоположного пола да еще молодая женщина из Калифорнии, стоящая перед ним и искренне желающая ради него сбросить с себя платье. Если любовь определять как подлинную заботу о благополучии другого человека, тогда она должна наверняка сочетаться с позволением зачастую затурканному и вполне запуганному мужу выйти из лифта на восемнадцатом этаже с тем, чтобы насладиться десятью минутами возвращающих к молодости дерзких ласк плоти почти незнакомой ему женщины. Иначе может показаться, что мы имеем дело вовсе не с настоящей любовью, а скорее с закоснелым и лицемерным собственничеством, желанием осчастливливать своих партнеров, если – и только если! – это счастье исходит от нас самих. Уже за полночь, а Рабих только-только входит в колею, зная, что возможны и возражения, которые, однако, он легко отметает, обретая по ходу куда как хрупкое ощущение собственной праведности.
Ну, разве это не инфантильный идеализм, рассуждает Рабих, желать отыскать все только в одном другом существе – в том, кто и лучший друг, и любовница, с кем у вас на двоих и дети, и автомобиль, кто к тому же еще и деловой партнер? Сколько же в этом понятии поводов для разочарования и сожаления, из-за которых регулярно распадаются миллионы во всем остальном совершенно добротных браков! Что может быть более естественного, чем время от времени ощущать желание кого-то другого? Как способен кто-то, кому суждено расти в гедонистических, раскрепощенных кругах, познавать пот и восторг ночных клубов и летних парков, слушать музыку, полную томления и вожделения, и потом, сразу после подписания какой-то бумажки, отказаться от всякого стороннего сексуального интереса не во имя некоего особого бога или высшей заповеди, а просто ради неизведанного предположения, что такое должно считаться очень плохим? Нет ли тут чего-либо по-настоящему «плохого» в самом человеке, в неспособности противостоять искушению, в неспособности осознать, насколько краткий всем нам отпущен срок, и потому с каким жадным любопытством хочется нам постигать неповторимую плотскую индивидуальность более чем одного из наших современников? Морализировать против адюльтера – значит отрицать соответствие природе целого ряда высокочувствительных точек на теле (Рабих думает о лопатках Лорен), которые на свой собственный лад так же достойны почитания, как и более приемлемые достопримечательности, такие как последние такты песни «Эй, Иуда»[38] или резные своды дворца Альгамбра[39]. Разве отрицание возможности супружеских измен не равнозначно неверности богатству самой жизни? Поставить равенство с ног на голову: не рациональнее бы доверять всякому, кто на самом деле (в определенных обстоятельствах) не очень-то заинтересован быть неверным?
