Курс любви полностью

Идиотизм ревности делает ее соблазнительной мишенью для тех, кому не дает покоя дух морализаторства. Им бы поберечь дыхание. Как нравоучительны и просто глупы ни были бы нападки на ревность, от них не отмахнешься: нам следует признать, что мы попросту не в силах сохранять здравомыслие, услышав, что та или тот, кого мы любим и на кого полагаемся, касался губами или – более того! – даже рукою до кого-то другого. В этом нет смысла, конечно же, – и мигом возвращает нас вспять к зачастую трезвым и верным мыслям, которые, возможно, приходили в нашу голову, когда нам случалось в прошлом предать кого-то. Но тут мы не подвластны разуму. Быть мудрым – значит признавать: случается, когда для мудрости попросту нет места.

Он сознательно старается дышать медленнее. Кажется, будто он сердит, но в душе он просто объят ужасом. Он пробует прием, о котором когда-то услышал как о почерпнутом из журнала: «Представим, что Кирстен действительно позволила себе кое-что с Беном, то что она могла бы этим поступком продемонстрировать? Что я хотел «сказать» тем, что был с Лорен? Хотел ли я бросить Кирстен? Решительно – нет. Так же и она, когда была с Беном, то тоже не хотела убегать. Наверное, просто чувствовала невнимание к себе и свою ранимость и захотела утвердиться в своей сексуальности – в том, о чем она уже рассказала мне как о своей потребности и как о том, что мне тоже нужно. Что бы она ни натворила, это, видимо, было не хуже того, что случилось в Берлине, что само по себе отнюдь не было так уж плохо. Простить ее – означало бы примириться с теми же самыми порывами, какие были и у меня, и понять, что они были не больше врагами нашего брака и нашей любви оттого, что были ее, а не моими». Звучит очень логично и возвышенно. И все же нет в этом ни малейшей разницы. Он принимается учиться «быть хорошим», только не в нормальном, а в эдаком вторичном смысле: слушая проповедь или покорно следуя общественным правилам от безысходности или от пассивного, трусливого почитания традиции. Он становится более приятным человеком, каким его делает самое надежное и действенное средство из всех возможных: он получает шанс исследовать долгосрочные последствия плохого поведения изнутри.

До тех пор пока мы бессознательно пользуемся благом преданности других, самообладание в случае адюльтера дается нам легко. Постоянное неведение предательства создает неважные предпосылки для того, чтобы хранить верность. Вхождение в состав подлинно более верных супругов требует от нас болезненно пережить какие-либо по-настоящему прививочные случаи, когда мы временно предаемся безмерной панике, чувствуем, будто над нами совершено насилие, будто мы на грани краха. Только тогда запрет на предательство наших «вторых половин» обращается из успокоительной банальности в постоянно четкий моральный императив.

Прежде всего Рабих стремится к надежности. Воскресные вечера зимой часто становятся особенно уютными, когда все они вчетвером, усевшись вокруг стола, поедают приготовленные Кирстен макароны: Уильям хихикая, Эстер распевая. За окном темно. Рабих лакомится своим любимым немецким хлебом «памперникелем» [43]. После этого следуют игра в «Монополию», битва подушками, затем ванна, сказка и время спать для детей. Кирстен с Рабихом тоже забираются на кровать посмотреть фильм по телевизору, они держатся за руки под пуховым одеялом, как делали и вначале, хотя теперь остальное сводится к почти стеснительному чмоканию в губы, и уже через десять минут оба спят, безмятежные и закутанные.