Любовь начинается с ощущения, что нас понимают в высшей степени благосклонно и необычно. Устраняется то, что заставляет нас страдать от одиночества: нам не приходится объяснять, почему мы находим ту или иную шутку смешной; нам ненавистны одни и те же люди; мы оба хотим попробовать этот довольно специфический сексуальный сценарий. С этим нельзя тянуть. Когда мы добираемся до разумных пределов способности наших любимых понимать, мы не должны обвинять их в упущении. Они не были трагически неумелыми. Они не могли полностью понять, кто мы такие, – и мы не сумели поступить лучше. Что нормально. Никто по-настоящему не понимает никого другого и не способен относиться к другим с полной симпатией.
Рабих чувствует, что готов к браку, поскольку он осознает, что безумен.
Основательно противоречит интуиции наше стремление считать себя безумными. Мы кажемся до того нормальными и чаще всего до того добродетельными – самим себе. Все же остальные идут не в ногу… И все же зрелость начинается со способности почувствовать и – в подходящее время и безо всякой защиты – признать наше собственное сумасшествие. Если нас постоянно не повергает в глубокий стыд то, каковы мы есть, то путешествие к самопознанию еще не началось.
Рабих готов к браку, поскольку понял, что трудности создает не Кирстен.
«Трудными» они кажутся, конечно же, в клетке брака, когда теряют терпение из-за таких мелочей, как обеспечение, родные мужа/жены, очередь убираться, прием гостей, бакалея… Однако в этом вина не другого лица, а наших попыток что-то с ним сделать. Принципиально невозможным является институт брака, а не вовлеченные в него индивиды.
Рабих готов к браку, потому что готов любить, а не быть любимым.
Мы говорим о «любви», словно это единое, понятие, но оно включает в себя два весьма различных состояния: быть любимым и любить. Нам следует вступать в брак, когда мы готовы ко второму и осознали свою противоестественную и опасную зацикленность на первом.
Мы отправляемся в путь, зная только про «быть любимым». Это начинает казаться (совершенно неверно) нормой. Так ребенок ощущает, словно бы родители сами собой всегда рядом, чтобы утешать, направлять, развлекать, кормить и подмывать, тогда как все остальное постоянно тепло и радостно.
Это представление о любви мы берем с собой во взрослую жизнь. Повзрослев, мы надеемся на воссоздание того, что воспринималось как оказание помощи и потакание. В тайном уголке сознания мы рисуем любимых, которые понимают наши нужды, читают в наших сердцах, действуют самоотверженно и обращают все к лучшему. Звучит «романтично», и все же это черновик картины бедствия.
