– Не торопишься, Гревочка? – Сережа иронически сощурился. – Пунта-Аренас, между прочим, считается чилийским владением.
– Это ненадолго. Давеча я встретился с управляющим факторией – толковый дядька, мы с ним знакомы по прошлой стоянке в Пунта-Аренас, – так я ему намекнул, что грядут большие перемены. И посоветовал подумать о смене подданства.
– И что он?
– Задумался.
– Ну, пусть. Если ты, Гревочка, и правда собрался тут обустраиваться, всякое лыко будет в строку, что английский управляющий, что английские же доски с цементом. Ну и пушки, конечно, куда ж без них по нынешним-то неспокойным временам…
Сережа обвел взглядом стоящие в бухте суда. Два аргентинских парохода, французский пакетбот, совершающий, несмотря на войну, регулярные рейсы между Кальяо и Рио-де-Жанейро с заходом в Вальпараисо и Буэнос-Айрес, старенький колесный буксир, таможенная паровая шхуна под чилийским флагом… А дальше на зеркально-гладкой воде – черные утюги броненосных фрегатов. Их два, «Герцог Эдинбургский» и «Минин». «Клеопатра» же, поврежденная чилийским снарядом, задержалась в Вальпараисо для докового ремонта – побежденные не сумели отказать в этой любезности победителям. За ними рисуются элегантные силуэты «Скомороха» и «Луизы-Марии», сопровождавшей русскую эскадру.
– А Веня сейчас где? При Бутакове, на флагмане?
– Там. Он-то, в отличие от тебя, в отставку не подавал. Обсуждает с адмиралом какие-то секретные политические дела. Кажется, он упоминал, что эскадра пойдет отсюда прямиком в Буэнос-Айрес.
– Так и есть. Предстоят переговоры между представителями Чили, Боливии и Перу, да и аргентинцы не прочь урвать с этого стола свой жирный кусок. Российский посланник, тайный советник Блудов, полагает, что наша эскадра на рейде Буэнос-Айреса придаст его посредничеству больший вес.
– Это Андрей Дмитриевич, что ли? – оживился Греве. – Он, помнится, был посланником в Брюсселе, при дворе бельгийского короля Леопольда Второго, меня ему представили…
– Ты, Гревочка, известное дело, вхож в высшие круги, – ухмыльнулся Сережа. – Не то что я, грешный: ни чина, ни звания, ни мундира. Хожу вот в партикулярном, как проходимец какой-то…
И с отвращением оглядел свой сюртук, приобретенный во время недавней стоянки в Вальпараисо.
– Ну-ну, не прибедняйся! – Барон покровительственно похлопал друга по плечу. – Прибудешь в Россию, там и производство в следующий чин, и крестик очистится, да и корабль свой дадут – ценз-то ты уже давно выплавал, и побольше иных-прочих!
– Твоими бы устами, Карлуша… – буркнул Казанков и замолчал, на этот раз надолго.
Барон поспешно спрятал усмешку. Задумался друг сердешный, крепко задумался. Оно и неудивительно: не гардемарин, пора устраивать как-то жизнь.
– Ладно, довольно об этом. – Сережа тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. – Слушай, Гревочка, не пойти ли нам в салон, перекусить? И коньячку бы недурно, а то я что-то озяб на здешних сквозняках…
И, пропустив вперед барона, вслед за ним направился к трапу.
Фрегату ее величества «Рэйли» досталось. Досталось так крепко, что остается удивляться: как он по-прежнему режет волны, что не разметало его обломки на сотни морских миль в этих недобрых к людям и кораблям водах?
Сильнейший шторм, настигший британский отряд на подходах к Магелланову проливу, снес корабли далеко к зюйду. В попытках выгрести против девятибалльных порывов ветра и высоченных, с пятиэтажный дом, волн сожгли почти все запасы угля. На пятый день этого светопреставления не повезло «Мьютайну»: грот-мачта, не выдержав очередного шквала, затрещала и рухнула за борт, увлекая за собой паутину снастей, и, словно плавучим якорем, развернула судно лагом к накатывающимся валам. Шлюп повалился на борт, в пенных гребнях мелькнула медная обшивка днища. Все!
Бертон рискнул выбраться из каюты, лишь когда «Рэйли» вошел в пролив между Огненной Землей и островом Эстадос. Фрегат выглядел как после жестокого боя: на месте мачты из палубы торчит жалкий обломок, шлюпки сорваны, матросы сутки напролет меняются у помп, но вода все прибывает, медленно, но верно. Котлы холодные – оставшуюся жалкую горстку угля кептен Трайон приберег на самый крайний случай, который, судя по его мрачной физиономии, уже не за горами.
Четверо суток «Рэйли» отстаивался в безымянной бухте на острове Эстадос. Кое-как залатали течи, поправили рангоут, вместо потерянной фок-мачты поставили времянку из запасных стеньг, и кептен Трайон скомандовал взять курс на норд-вест, к Фолклендам.
Спасибо свежему попутному ветру: четыре с половиной сотни миль «Рэйли» пробежал всего за трое суток – лишь для того, чтобы увидеть на мачтах судов, стоящих в гавани Порт-Стэнли, чужие флаги. Один – две горизонтальные небесного цвета полосы с «майским солнцем» на средней, белой. И другие, ненавистные: голубой наискось крест на белом поле. Бред? Галлюцинация? Видение?
– Военные суда в гавани, сэр. Четыре вымпела: аргентинский корвет и три военных корабля под русскими флагами. Один – броненосец.
