До набережной оставалось не больше двух кварталов, когда над городом прокатился орудийный залп – раз, другой, третий. Стайки птичьей мелочи шумно снялись с деревьев и карнизов, заметались над крышами. Сережа заозирался.
– Что там такое творится, не знаешь?
– Ты что, забыл? – удивился его спутник. – Да, пора тебе домой, а то совсем одичал на чужбине… Сегодня же день рождения государя-императора, на эскадре празднество, да и аргентинцы не отстают на правах гостеприимных хозяев!
– И правда… – Сережа смутился. – Привык, понимаешь, к григорианскому календарю[29], вот и перепутал.
Пролетка вывернула на набережную, и Сережа увидел выстроенные в ряд вдоль парапета орудия, возле которых суетились артиллеристы в нарядных, расшитых золотом мундирах президентской гвардии. Вот крайнее громыхнуло, подпрыгнуло на высоких колесах, выбросив столб порохового дыма. Ему ответили другие – плотная белесая пелена поплыла над водой.
Пролетка остановилась. На набережной не протолкнуться от публики. Люди приветственно размахивают зонтиками, шляпами, праздничный гомон порой заглушает медные вздохи военного оркестра. И над всем этим возвышаются мачты русских фрегатов, все в пестрых гирляндах флагов расцвечивания. На гафелях, на кормовых флагштоках трещат на ветру огромные белые полотнища с голубыми Андреевскими крестами.
– Ну вот, друг ты мой Серж… – Голос Остелецкого от волнения прерывался. И куда делся его обычный сарказм? – Теперь Россия крепко стоит на всех океанах. И это – навсегда!
Залпом ударили главные калибры «Минина» и «Герцога Эдинбургского». Им с некоторым опозданием ответили пушечки «Скомороха». Батарея на набережной громыхнула в ответ. Толпа взорвалась приветственными криками, в ответ – еще залп, и еще, и еще…
Сережа почувствовал, как к горлу его подступает комок, глаза предательски увлажнились. А пушки гремели не переставая, дым сносило по ветру над бурыми волнами Ла-Платы и дальше, в океан.
Слышите, вы, все? Теперь – навсегда!
