Идя правым галсом при норд-весте, яхта в общем изрядно продвинулась на запад, но в то же время заметно отклонилась на юг от намеченного курса. Как теперь насчёт «большого круга»? Придётся идти курсом вест-норд-вест — ветер в лоб. К тому же я не сомневался, что этот маршрут выбрали Фрэнсис и Блонди. А если испытать средний путь? Бартон успешно прошёл им в 1956 году. Льды и туманы Большой банки останутся в стороне, значит, больше шансов достичь цели, а это как-никак в нашей гонке самое главное. Не спеша попивая чай, я взвесил этот вариант. Всего свыше трёх тысяч миль ходу. Пройдено на запад только сто миль, а уже одна из четырёх яхт перенесла серьёзную аварию, и сам я был на волосок от провала. Курс вест, Азорские острова останутся милях в двухстах южнее, затем — зюйд-вест, чтобы обойти Гольфстрим. Дальше опять вест, пока не окажусь к северу от Бермудских островов, а оттуда — с попутным юго-западным ветром на Нью-Йорк. Вроде бы верное дело. Погода — солнечный курорт по сравнению с сырым туманом у берегов Ньюфаундленда. Возможно, путь несколько длиннее, зато насколько приятнее. Бог с ним, с «большим кругом». Лозунг «медленно, но верно» тоже иногда приносил победу в гонках. Пусть кто-нибудь другой бодает айсберги. Таково было принятое решение, если это можно назвать решением. Не лучшее решение — я облегчал себе задачу. Но меня можно было понять, учитывая обстановку.
И яхта продолжала идти бейдевинд при норд-весте. Около шести баллов по шкале Бофорта — чувствительно для фолькбота, лавирующего под полным гротом. Брызги летят, подветренный релинг почти всё время под водой, только подветренная койка годится для отдыха. На ней я и лежал, уповая на то, что погода изменится к лучшему.
За ночь ветер стих, барометр начал подниматься, и волнение поумерилось, осталась только зыбь, которая плавно качала яхту. Утреннее определение вместе с меридиональной высотой дало координаты — 47° 30 северной широты и 6° 53 западной долготы; пройденное расстояние по лагу составляло 140 миль. Был вторник, 14 июня.
Во второй половине дня ветер совсем пропал, к пяти часам установился полный штиль. И если раньше мачта наклонялась под ветер, то теперь, подчиняясь корпусу, который служил ей опорой, она принялась выписывать лихие кривые.
Сильная качка малого судна в полный штиль — это может удивить сухопутного краба, в представлении которого безветрие непременно связано с образом «нарисованного корабля в нарисованном море». Расстаньтесь ещё с одной иллюзией. Возможно, где-нибудь этот образ и годится, но только не в Атлантическом океане. Даже в самый мёртвый штиль поверхность океана изборождена волнами. Иногда это длинная тяжёлая зыбь, возможный предвестник надвигающегося шторма, иногда — еле заметное колыхание, но и этого достаточно, чтобы судно с малым балластом сильно качалось вокруг своего метацентра. Из-за качки обмякшие паруса били по более тугому такелажу, изнашиваясь за полчаса больше, чем за полдня хода с наполненным «пузом». А так как у меня был всего один грот, я подумал, что его стоит поберечь. Ветра не предвиделось, и я убрал грот и передний парус.
Вечер вторника, 14 июня, выдался чудесный, тёплый и солнечный. Я находился в девяноста милях к юго-западу от Ашента, несколько в стороне от пароходных маршрутов, в трёх днях пути от Плимута. Главная радиостанция вышла из строя, однако у меня ещё оставался пеленгатор, работающий на сухих батареях. И вот уже Би-Би-Си изо всех сил старается развеять моё уныние. Моё уныние? В самом деле, что это я такой мрачный? Возможно, весёлые трели приёмника звучали не совсем уместно среди пустынного океана; во всяком случае, они совсем не отвечали моему настроению. Постой, ведь я с самой пятницы ещё ни разу не улыбался. Это я-то, бравый моряк, которому всякое плавание, что бы оно ни сулило, должно быть в радость.
До какой степени можно себя жалеть?
Я послушно изобразил улыбку. Пора заняться своим моральным состоянием.
