Сегодня он встречался с Мюллером. С самим Генрихом Мюллером, оберштурмбаннфюрером СС, а теперь, как недавно стало известно, уже штандартенфюрером. Что ж, продвижение по службе этого немецкого цербера лишь увеличивало его ценность как инструмента.
Именно Клячин, много лет являвшийся сотрудником НКВД, мастер интриг и провокаций, был тем самым «таинственным осведомителем Гестапо», о котором с придыханием говорил Мюллер. Это он с расчетливой щедростью «раскрыл» немцам информацию о тайнике Сергея Витцке, о манящих драгоценностях, которые там хранятся. И, что самое главное, об архиве.
О том самом архиве, который мог перевернуть весь политический расклад, взорвать мировое равновесие. Этот архив, кладезь компромата и секретов, являлся главной, сокровенной целью, его трофеем, ради которого он готов был пройти по трупам и пожертвовать судьбами людей. Всех. Но, конечно, не своей.
Их последняя встреча с Мюллером прошла максимально сухо и по-деловому, как всегда между хищниками: никаких лишних сантиментов, лишь холодный, расчетливый поединок умов. Мюллер, словно голодная акула, вытягивал из него информацию. Каждое слово, каждый намёк тщательно взвешивались.
Клячин, прекрасно понимая это, подавал свою «наживку» дозировано, маленькими, манящими порциями. Он не собирался дать этому фашистскому зверю насытиться до конца. «Голодная гиена куда послушнее», — с усмешкой думал он, наблюдая за хищным блеском в глазах Мюллера. — «И легче сядет на поводок».
Именно Николай Николаевич рассказал Мюллеру, как Сергей Витцке, в приступе отчаянного страха, перед тем как его вызвали в Москву на верную смерть, состряпал эту чертову историю с тайником. Не просто спрятал архив, а создал целую схему, в которой была важна каждая деталь. Уберешь одну — и все. Хрен тебе, а не документы. Но главный элемент, конечно, это мальчишка. Без него можно даже не пытаться.
Во время допроса Витцке выдал лишь крупицу правды: место хранения — один из банков Берлина. Но Сергей был хитер, даже в тот момент. Он не назвал способ доступа, только сказал о «ключе» — о Марте Книппер и часах. А потом с булькающим смехом заявил, что даже зная эту информацию, никому до архива не добраться.
На данный момент Клячин умело притворялся, что его интересуют лишь драгоценности. В конце концов, он же «сбежал» из СССР якобы ради личной выгоды, а не из-за каких-то там высоких идеологических соображений. Пусть Мюллер, этот ограниченный немецкий офицер, привыкший мерить людей материальными ценностями, тешит себя удобной, примитивной легендой. Клячин прекрасно понимал: архив был куда ценнее любых, самых крупных камней. И он, как хищник, уже видел свою добычу.
Николай Николаевич тщательно скрывал от Мюллера, что за Алексеем он следил не последние месяцы, а гораздо дольше — с момента, когда понял, что сын Сергея Витцке и есть тот самый главный элемент. Вернее, когда это понял Бекетов. Сам Клячин всего лишь пошел по следу, который ему, неведая того, подсказал товарищ старший майор государственной безопасности.
Тогда он уже просчитал каждый шаг, каждое действие. Для Мюллера легенда выглядила иначе.
Якобы, когда Алексей оказался в Берлине, Клячин последовал за ним, словно тень, не отрывая глаз от своей главной цели. Ни Мюллер, ни Шипко, ни сам Алексей, ни уж тем более Берия, который искренне верит, что опальный чекист рьяно выполняет его приказ, рассчитывая тем самым выкупить свою жизнь, не должны были даже подозревать, что Клячин действует исключительно в своих интересах.
Он играл за себя, за свои безграничные амбиции. Он был единственным игроком на этой доске, кто видел не просто фигуры, а целые комбинации, просчитывая ходы на десятки шагов вперёд, как опытный гроссмейстер, ведущий партию со слепыми.
Вот только Мюллер был не так прост, он чуял подвох, хоть и не мог его определить. Что ж, тем интереснее. Клячин хищно улыбнулся. Хороший игрок. Тем слаще будет победа, тем ярче засияет его собственное мастерство на фоне его поражения.
Клячину вспомнилась вдруг фраза Мюллера, которую он сказал во время их последней встречи — про «гладкость» и «неестественную покладистость» молодого Витцке. Пожалуй, чекист считал слова фашиста попаданием в десятку.
Алексей действительно слишком легко адаптировался, слишком быстро принимал правила. Клячин, как никто другой, чувствовал это. Потому что Алексей сам играл. Это несомненно и однозначно.
Только вот никто, кроме Николая Николаевича, похоже, не понимал, насколько сложную, многослойную партию ведёт этот парень. Клячин, матерый оперативник НКВД, видевший насквозь сотни людей, наблюдал за Алексеем, как за редким, незнакомым видом. Его способности к адаптации, его глубокая, скрытая игра вызывали не просто удивление, но и странное, почти научное любопытство.
