Клячин, изображая советского агента, «пытался» выстрелить в Мюллера. Он, хладнокровный убийца и отличный стрелок, знал, что делает. Целясь не в Мюллера, а в пространство рядом с ним, он рассчитал траекторию пули так, чтобы она обязательно царапнула Алексея. Но мальчишка удивил чекиста. Он, ведумый то ли идиотским благородством то ли своими собственными просчетами, кинулся спасать Мюллера.
В любом случае, затея Клячина не просто воплотилась, она дала два результата. Первое — сложился прецедент «спасения» Мюллера Алексеем. Второе — люди Генриха начали «погоню» за Клячиным.
Второй момент, конечно, веселил Николая Николаевича безумно. Люди Мюллера быстро нашли «злодея», искренне списав это на свой профессионализм. Им даже в голову не пришло, что чекист просто-напросто «позволил» им себя обнаружить в одном из переулков. Начались допросы — жесткие, но предсказуемые. Клячин этого ждал, он к этому готовился.
Пытки были недолгими, расчетливыми, необходимыми лишь для «легенды». Николай Николаевич не собирался сдохнуть в руках гестаповцев. Цель была не в этом.
В нужный момент он сам начал говорить, «признаваясь» в том, что является чекистом, преследующим Витцке. Он «рассказал» об архиве, о драгоценностях, о «желании» Алексея разбогатеть, искусно вплетая полуправду в паутину лжи. Он подал это так, чтобы Мюллер, недалекий фанатик, которого Клячин именно таким и считал, несмотря на репутацию фашиста, поверил в его «перевербовку» и в то, что Николай Николаевич теперь — полностью подконтрольный инструмент.
Мюллер, слепой в своей самонадеянности, не знал, что всё это со стороны Клячина — грандиозная, тщательно продуманная многоходовая партия, где сам Генрих лишь марионетка. Мюллер, конечно же, был уверен, будто Николай Николаевич — сломленный, но ценный информатор, которого удалось перевербовать.
— Ваша задача, Клячин, — резко прервал Мюллер поток воспоминаний чекиста. — Завтра же вы должны встретиться с Витцке. Ненавязчиво, под любым предлогом. И выбить из него остальную информацию. Немедленно. Я хочу знать, что ещё нужно, чтобы попасть в этот проклятый архив! Вам всё понятно⁈
— Я вас услышал, штандартенфюрер, — ответил Клячин, глядя прямо в рыбьи глаза фашиста. На его лице не дрогнул ни единый мускул. — Будет сделано.
Конечно будет. Клячин мысленно усмехнулся. Но совсем не так, как рассчитывает фашист.
На следующее утро я проснулся с чётким планом. Вернее не так. Проснулся я с огромным количеством информации в голове. Однако, пока лежал, уставившись в потолок, вся эта информация вдруг выстроилась в чёткую картину и я предельно ясно понял, что нужно делать.
Вчерашний разговор с Ольгой Чеховой, признания Марты, половину из которых я один черт продолжал считать если не ложью, то сильно перевёрнутой правдой, отсутствие Клячина, Магда Геббельс с ее тихим помешательством на Марке — все это окончательно убедило меня в нескольких вещах.
Первая — верить нельзя вообще никому. Пожалуй, кроме Марка и Ваньки. Если им не верить, то это можно просто сразу застрелиться. Вторая — мне нужна помощь. Чисто физическая — участие в том мероприятии, что я задумал.
Третья, самая главная — ситуацию с архивом нужно разрулить так, чтоб он не достался никому. Да, именно это решение пришло мне в голову. Потому что сегодня я собирался отправиться в банк и вскрыть, наконец, тайник отца.
Благодаря видению, долбанувшему вчера, стало ясно, как полностью собрать все элементы кода доступа. Часы — на мне, фраза из книги — есть, а теперь и с последним элементом я разобрался. Как только вернулся домой, сразу проскользнул в комнату, пользуясь тем, что Марта и Бернес спят, а затем принялся расшифровывать символы, изображённые маленьким Алёшей.
На то, чтоб понять закономерность и соотнести фразу с загогулинами, ушло около часа. Оказалось все предельно просто. Вернее сначала-то нет. Сначала я просто как дурак пялился на рисунок и повторял эту чертову поговорку по кругу. Думал, наверное, она сработает, как заклинание. Не сработала. Потому что мы не в сказке и я не мальчик с волшебной палочкой. Пришлось подойти к решению вопроса с другой стороны.
Еще немного подумал, потом исключительно наугад, отталкиваясь от внутренней чуйки, взял лист бумаги, просто чистый лист, положил его сверху на рисунок и подсветил лампой с тыльной стороны. Это позволило точь в точь скопировать символы, нарисованные Сергеем Витцке.
И вот что оказалось. Когда я посмотрел на них отдельно, не в контексте рисунка, стало понятно, что загогулины — это буквы. Реально буквы, но неправильные. Написанные мало того зеркально, так еще под каким-то кривым углом. Ну и алфавит, конечно, не русский.
Когда из тех букв, что получились, собрал нужную фразу, у меня осталось ровно пять символов, которые, условно говоря, были лишними. Но при этом каждая оставшаяся буква была первой в том или ином слове из поговорки. «Плохое начало к худому концу» — П, Н, К, Х, К.
