Мы вернулись в гостиную. Я сделал круг по комнате, окинул взглядом мебель, стены. Ничего. Всё, казалось, на своих местах. Но вдруг взгляд зацепился за одну деталь — над телевизором в деревянной рамке висела фотография. На ней семья Лазовских: Леонтий, Анна Васильевна, Игорь и Гриша. А сбоку — женщина постарше, с высокими скулами и узнаваемыми чертами. Я подошёл ближе.
— Кто это? — спросил я, не оборачиваясь.
Сзади заскрипел голос Леонтия Прохоровича:
— Сестра моя. Наталья.
— Наталья? — повернулся я. — А она случайно не замужем за Виктором Игнатьевичем Бобырёвым?
Я вспомнил, где видел эту женщину. На фото в кабинете Бобырева. Под стеклом была их супружеская фотокарточка. Я тогда запомнил ее, потому что она кого-то мне напоминала. А напоминала она мне Лазовского, но я тогда не догадался об их родстве и сходстве.
Ответ от хозяина дома последовал не сразу. Потом голос стал тише, почти неслышен:
— Ну да… Замужем. Только… сейчас, может, уже и не замужем. У них все непросто.
Я обернулся. У Лазовского лицо посерело, он держался за спинку стула, будто боялся упасть. Руки дрожали. Был ли он действительно в шоке — я не знал. Но играл хорошо.
— Значит, — произнёс я, глядя прямо в глаза, — начальник милиции — ваш шурин? А, простите, зять.
А про себя подумал, что очень вовремя сегодня Горохов отстранил от управления отделом начальника милиции.
— Мы не выбираем, кто на ком жениться, — прохрипел Лозовский. — И сейчас вообще не до этих вопросов.
— Очень даже до, — сказал я. — Потому что именно при вашем зяте в этом доме происходили вещи, за которые в других местах людей на пожизненное сажают. А значит, всё теперь мы пересматриваем под другим углом. Абсолютно всё.
Я снова глянул на фотографию. Женщина на снимке улыбалась, но теперь её улыбка казалась мне фальшивой, плоской — как рамка, в которой её заперли.
Вернувшись с обыска, мы решили взяться за главного подозреваемого. Гришу вывели из КПЗ в наручниках. Он брел тихо, вялый, будто вообще ничего не понимая. То ли играл, то ли правда не в себе — я уже ничему не удивлюсь. Задержанного завели в кабинет. Света остановила Горохова у дверей, выйдя в коридор. Прикрыла дверь, чтобы Гриша не слышал.
— Я с ним поговорю одна, — сказала она.
— Уверена? — уточнил шеф, задумчиво почесав лысинку.
— Абсолютно… Никакого давления и угрозы он не должен почувствовать. Только контакт. Я женщина, я для него не угроза.
— Ну, давай, Светлана Валерьевна, — махнул он рукой. — Мы в кабинете напротив, если что. Наручники снимать не будем, даже не проси. Дурак, что с него взять. Скажешь ему, что так положено, да и…
— Можно и в наручниках, — сказала Светлана спокойно, глядя на меня. — Он к ним уже привык. Такие, как Гриша, быстро адаптируются к ограничению свободы — для них это почти привычная среда.
— Какие — такие? — вставил Федя, крутясь рядом, как школьник, которому не хватило стула. — Ущербные?
— Нет, — покачала головой Светлана. — Люди с хронической социальной изоляцией, с длительным травматическим опытом. В психиатрии мы говорим о стойких нарушениях адаптационных механизмов на фоне органического поражения. В его случае — скорее всего, олигофрения в степени умеренной.
— Только давай без жалостливых глаз, Светлана, — буркнул Никита Егорович. — Он, между прочим, может оказаться хладнокровным убийцей.
— Всё в порядке, Никита Егорович, — ответила она, едва заметно улыбнувшись. — Жалости к убийцам у меня нет. Моё дело — не пожалеть, а понять и вытащить то, что он не скажет никому.
— Вот это по-нашему, — одобрительно крякнул Горохов. — Убийца не должен на свободе разгуливать. Ты уж постарайся. Я так полагаю, что врачи нам не помогут? Только твои методы?
— Традиционная психиатрия таких людей, как он, обкалывает нейролептиками. Станет тише, будет спать, не агрессировать… но нам это ничего не даёт — контакт с ним теряется. Пациент становится заторможенным, апатичным — и не добьёмся ни фактов, ни правды. Он либо замкнётся, либо будет говорить то, что, по его мнению, мы хотим услышать.
— А ты? — спросил Федя. — Как ключик подберешь?
— А я должна стать для него фигурой доверия. Не следователем, а человеком, к которому он может потянуться. Сочувствующим, но не жалостливым. С которым — может быть, впервые в жизни — он заговорит по-настоящему. Я попробую. По-другому с такими — никак.
— Ну с богом, — кивнул шеф, выдав расхожую фразу, хотя был атеистом.
После того, как Катков сделался врио начальника ГОВД, кабинетов у нас стало в достатке. Мы уплотнили следователей, БХСС-ника подсадили к оперативникам УГРО и высвободили еще два кабинета. У меня и Горохова были теперь отдельные помещения для работы. Катков заседал в кабинете Бобырева, развернув там свою криминалистическую лабораторию.
