— Вы молодцы, что рассказали, — сказал я твёрдо. — И слушайте внимательно: я за вами присмотрю. Больше никто не посмеет вас тронуть. Ни палкой, ни в угол поставить.
Они сидели, переглядываясь, в их глазах появлялось что-то похожее на благодарность. Несмотря на то, как непросто им жилось, многие готовы были мне поверить.
Я еще раз оглядел комнату. Теперь она напоминала мне камеру, только решеток на окнах не было. Это была тюрьма, замаскированная под детдом. И Анна Васильевна Лазовская — вовсе не та безобидная «серая мышка», какой казалась.
Когда я вернулся в отдел, лил дождь и бухал раскатами гром. Время чуть за полдень, но так сумеречно, будто вечер. Я захлопнул окно — кабинет набрал в себя всю сырость улиц. И теперь сидел за столом, перелистывал бумаги, думал, какой найти повод, чтобы наведаться к семейке Лазовских домой снова.
Дверь распахнулась, без стука ввалился Федя Погодин.
— Бр-р! — отряхнулся он, мотая головой и разбрасывая капли, как мокрый пес. — Опросил всех соседей Грунской.
— Дай, угадаю, — скептически сузил я глаза. — Никто ничего не видел, никто ничего не знает?
— Ага, так и есть… — понуро ответил он.
Я отложил ручку, молча кивнул — продолжай.
— Все как один уверяют — уехала к матери. Мол, заранее говорила, что на недельку-другую. Только я не поленился, позвонил. Мать в трубку плачет — говорит, не было её, — Федя замялся, потупился. — Чую я, Андрей… может, уже нет её в живых.
Я медленно поднял взгляд, сжал край стола так, что дерево скрипнуло.
— Дурак ты, Федя, — сказал я глухо. — Плохо ищешь.
Федя надулся, вытянул губы, обиженно вскинул брови.
— Чой-то я дурак?
Я выдохнул. Надо немного спустить пар.
— Не обижайся, — махнул я рукой. — Пока тела нет — и смерти нет. Не хорони человека. Она нам верила. И мы её найдём. Найдём того, кто за этим стоит — а значит, и её найдём. Понимаешь?
Федя кивнул, а потом выдал:
— Дурачка этого надо крутить! Гришку! Зуб даю, он людей порешил…
— Света с ним работает, — заверил я.
— Да что Света? Она беседы ведет, а ему так вот раз — по почкам надо… — Федя хлопнул кулаком о ладонь.
В это время кто-то постучал в дверь. Осторожно, несмело — будто спрашивал: можно ли потревожить?
— Входите! — бросил я, ещё мысленно не отпустив Груню.
Дверь отворилась, и на пороге вырос Лазовский-старший — Леонтий Прохорович собственной персоной. Стоял не как обычно, а чуть-чуть сутулясь, руки несмело соединил за спиной, будто явился на приём к высокому начальству.
— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — сказал он негромко, без привычной надменности.
— Какие люди… — я поднялся из-за стола. — Признаться, не ожидал. После последней нашей встречи… — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, — вы ведь тогда едва ли не грозились мне устроить большие неприятности. Про «вывести на чистую воду» помните? Ну входите, что вы застыли в пороге.
Лазовский-старший криво усмехнулся, шагнул в кабинет, тихо прикрыл за собой дверь.
— Простите, — тихо проговорил он. — Был неправ.
Я молча, жестом указал на стул.
Лазовский устроился, положил черный портфель на колени, потер о него ладони, как будто собирался сказать нечто тяжёлое, от чего не отступишь.
— Я к вам… по очень важному делу, — начал он.
Я прищурился.
— Вот как. И по какому же?
Он поднял на меня глаза и вдруг выдал, сказал глухо, почти шёпотом:
— Я… я знаю, кто убил всех этих людей.
В кабинете повисла тишина. Где-то за окном скребся ветром дождь, будто кто-то водил по стеклу костлявым пальцем.
Я наклонился, чуть поддавшись вперёд на стуле, чтобы не спугнуть этот момент.
— Что вы сказали?
— Я знаю убийцу, — всё ещё негромко, но уже более уверенно проговорил посетитель.
— Рассказывайте, — кивнул я одобрительно, стараясь не давить.
Леонтий Прохорович сжал портфель так, что костяшки пальцев побелели. Кожа неприятно скрипнула, но он не замечал. Собирался с духом. И я уже знал — то, что он скажет, перевернёт всё.
Но Лазовский молчал, словно вдруг споткнулся о собственные мысли. Он сидел, наклонившись вперёд, обеими руками теребя пуговицу на пиджаке. Большая коричневая пуговица и так болталась на нитке, как последняя соломинка — ещё миг, и она оторвётся вместе со всей той ложью и болью, что он держал в себе.
Леонтий Прохорович даже не замечал, что делает. Пальцы жили сами по себе: крутили, дёргали, мяли ткань пиджака. Как будто этим жалким движением можно было удержать что-то внутри, чтобы не расползалось.
— Мой… Гриша… он не виноват, — глухо сказал Лазовский, сглатывая ком в горле.
Я удержался, чтобы резко не высказаться. Снова про то же? Но только напряг скулы, сжал губы. Хотелось наорать на него, отругать, и желательно матом, чтобы не мямлил, встряхнуть его за плечи, но я молчал, пока молчал — нельзя испугать, пускай сам решится.
— Давайте по существу, — холодно проговорил я. — С Гришей мы разберемся… Так кто убил всех этих людей? Вы только что сказали, что знаете.
Лазовский снова склонил голову на грудь, взгляд потух, будто кто-то погасил в нём огонь. Его пальцы судорожно теребили пуговицу — и та покачивалась на нитке, словно расшатанная душа.
