— Может быть, — даже слышно было, как Шамба скривился. — Но я так-то тоже рисковал. Ткань гнал за границу, а как бы ты вещество отправил? С каждым рейсом — риск. А ну как примут груз?
— Ну не приняли же? — зло хмыкнул Хозяин.
— А Лазовские? — вступил Мещерский. — Они же всех валят. Не, ну я понимаю, ревизора того, и инспектора, и бухгалтера нашего — Кулагина. Но остальных зачем? Ну к чему нам тут столько трупов?
— Потому что иначе нельзя, — сказал Бобырёв. — В общей свалке никто не поймёт, что их что-то связывало. Что они нам мешали. А если бы убрали только Кулагина и ревизора — сразу подумали бы, что да почему, на след бы вышли. А так — эти растворились среди без вести пропавших.
— Лазовские сами-то сейчас где? — спросил Шамба.
— Там, где и должны быть. Не суйся. Да, они не в себе. Но верные. Отец сына сдал, потому что так надо было, чтоб тот в КПЗ очутился и брата вытащил. Вот это — кровь. Вот это — семья. Не то что вы, убогие.
— Полегче, Игнатич, — защищался Шамба. — Мы делали всё, как ты сказал. Без проколов, пока этот москвич не приехал. Будь он неладен. Убирать его надо, Бес не справился. Окочурился Беспалый.
— Это и хорошо, что окочурился, — медленно кивнул Хозяин. — Сдать нас не успел.
— А вот родственнички твои могут сдать… может, избавиться от них? — Мещерский заёрзал. — Таких родичей и врагу не пожелаешь.
Я вспомнил, как он всё размахивал руками и шумел, когда встречал меня и вёз сюда, на их «поляну». Вот и теперь Мещерский не утерпел, сказал, чего не стоило говорить вслух.
— Заткнись… — глухо сказал Бобырёв. — Помалкивайте. И я их не сдам. Сейчас паспорта им делаю, и затеряются на просторах Союза. А чуть стихнет, и вовсе в Болгарию их переправлю.
Я стоял в темноте и слышал каждое слово. Теперь я знал, кто тянет за нитки. Что здесь за кукловод.
— Но какого чёрта они убивают сейчас? — Мещерский уже не мог сдерживаться, привстал, наклонился ближе к столу. — Когда мы всех любопытных убрали. Это же не по твоей указке, Виктор Игнатьевич? Или я чего-то не понимаю?
Я чуть высунулся из-за кустов — мне хотелось не только слышать, но и видеть, как они тут решают судьбы людей. Я хочу знать о них всё, прежде чем брать.
Бобырёв не сразу ответил. Медленно поднял глаза, глянул на председателя горисполкома исподлобья. В зрачках плясали отблески лампы. Помолчал, налил себе, выпил залпом. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Не по моей, — голос у него стал глухим. — Есть у них своя… тяга. Потребность. Это… семейное. Наследственное. Но тебе туда лучше не соваться. Ни тебе, ни тебе, — он перевёл взгляд на Шамбу, и тот даже вскинул руку, мол, чур. — Вы всё равно не поймёте.
— Да уж, психиатр бы пригодился, — пробормотал Мещерский, криво усмехнувшись. — Ненадежные они, ой, ненадежные.
Кажется, он ещё не понял, как сильно задел Хозяина. Бобырёв же резко наклонился вперёд. Тень от его фигуры легла на стол, голос стих до шёпота, но в нём чувствовалась сталь:
— Ваша задача — выполнять приказы. Без вопросов. Без самодеятельности. Сидите тихо. Не отсвечивайте. И молитесь, чтобы я успел всё зачистить, пока кто-то из вас не наломал дров. Москвич приходил сегодня, — продолжил он. — По вашу душу. Имён не называл, но глаза у него были такие, будто уже всех засадил. А вы у него на карандаше. И в следующий раз просто так не придет, а с постановлением на арест явится.
Оба его собеседника переглянулись. Настороженно. Понимали — жареным пахнет.
— Значит, так… — продолжил Бобырев. — С москвичом я разберусь. В области у меня всё схвачено, в главке есть свои, прокурор — понятливый. Но если кто-то заговорит… — он постучал указательным пальцем по столу, отчеканивая каждое слово, — я вас сам прикончу. Без помощников.
Он налил ещё. Пододвинул рюмку к Мещерскому.
— А Лазовские… — добавил. — Они вырежут вам сердца. Без вопросов. У них это, кхе-кхе, поставлено на поток. Много лет. И, между прочим, на нас всех они работали. Ни одна собака на озеро не совалась, ни туристы, ни ученые. Боялись! Ещё как, а все благодаря Лазовским. Это они такую репутацию сделали нашей местной достопримечательности. А ты мне про психиатра, Гаврюша.
Мещерский сглотнул, взял рюмку. Руки его чуть дрожали.
— Ладно… Хозяин… Я же просто… Спросил. Для ясности.
— Вот и молчи. Ясность тебе не на пользу, — жёстко бросил Бобырёв. — Думать — моя работа.
Из темноты подступал сырой запах леса и озёрной гнили. Я стоял, не шелохнувшись, слившись с кустом, чувствуя, как жилка пульсирует в виске. Всё. Маски сброшены. Теперь их можно брать. Я расстегнул кобуру и потянулся за пистолетом, собираясь тихо обойти кусты и накрыть всю банду. А в это время за столом продолжался разговор.
— А ты, Даур Вахтангович, собирайся, — повелительно проговорил Хозяин. — Завтра же сматывай удочки. Уезжай из города, а потом и вообще, из страны дёргай. Заработал ты немало, хватит начать новую жизнь где-нибудь за бугром. Ты под прицелом, может, и груз взяли, просто как наживку используют, откуда мы знать можем. Через тебя, — он снова ткнул в него пальцем, — хотят на остальных выйти, нутром чую.
