Спустя несколько дней Самир прибыл в Стамбул и встретился со Стерлингом в отеле «Пера Палас». Шотландец выглядел усталым — долгий перелёт из Эдинбурга через Лондон дался ему нелегко. Самир заметил под глазами британца глубокие тени и нервную дрожь пальцев.
— Вы привезли? — спросил Стерлинг вместо приветствия.
Самир молча кивнул и внимательно посмотрел на собеседника.
— Всё как договаривались.
Шотландец облегчённо вздохнул и едва заметно улыбнулся уголками губ.
— Отлично… отлично… Вы даже не представляете, как это важно для музея.
Самир помолчал секунду и тихо добавил.
— Я знаю только одно — за каждую такую вещь кто-то платит цену выше золота.
Стерлинг опустил взгляд и отвёл глаза в сторону окна, за которым шумел вечерний Стамбул — город контрастов, контрабандистов и тайных сделок, где прошлое слишком легко превращалось в товар.
— А где остальное? — резко спросил Стерлинг, нервно оглядывая привезённые ящики.
Самир устало пожал плечами, избегая взгляда шотландца.
— Были проблемы на дороге. Часть груза пришлось бросить.
Стерлинг нахмурился, сжав кулаки, но стоило ему узнать о диадеме царицы Библоса, как гнев сменился восторгом. Глаза археолога вспыхнули жадным огнём.
— Невероятно… — прошептал он, осторожно касаясь пальцами драгоценностей. — Она даже прекраснее, чем я мог себе представить.
Диадема переливалась в свете старой настольной лампы, словно оживая после тысячелетнего сна. Каждый завиток золота, каждый сверкающий самоцвет шептал свою древнюю историю — о славе и величии забытого города, о царице, правившей три тысячи лет назад.
— А саркофаг Ахирама? — голос Стерлинга звучал напряжённо.
— Цел, — кивнул Самир. Он помолчал и добавил с тревогой, — но люди говорят, надпись на нём несёт проклятие…
— Я археолог, мистер аль-Хури, — а Стерлинг коротко усмехнулся, скрывая беспокойство. — Проклятия для меня — сказки для суеверных бедуинов.
Однако стоило ему увидеть древние финикийские письмена на крышке саркофага, как что-то холодное и тревожное кольнуло его сердце. Эти знаки были старше Библии, старше Гомера и всего того, что он привык считать началом цивилизации.
Деньги же перешли из рук в руки быстро и молча. Самир принял свою долю — пачку хрустящих британских фунтов, достаточную, чтобы накормить сотни голодных детей в разорённом войной Бейруте. Но в душе он чувствовал горечь — цена казалась слишком высокой.
— Вы действительно сохраните их? — тихо спросил он Стерлинга, не отрывая взгляда от древних сокровищ.
— Обещаю, — твёрдо ответил шотландец. — В моём музее они будут в полной безопасности.
И спустя неделю Самир вернулся в Бейрут. Фарид встретил его всё в том же тёмном подвале старого караван-сарая, где и началась эта опасная история. Он нервно курил сигарету «Cedars», выпуская сизые клубы дыма.
— Ну что там? — спросил Фарид хриплым голосом.
— Потеряли треть груза по дороге, — устало ответил Самир. — Главное довёз.
— Всё думаю… Правильно ли мы поступили?
— Не знаю… — Самир тяжело вздохнул и покачал головой. — Но другого выхода у нас не было.
Они замолчали, прислушиваясь к грохоту артиллерийских залпов за окном. Гражданская война продолжалась уже десять лет, разрывая Ливан на части. А где-то далеко отсюда, в холодном шотландском замке, древние сокровища обрели новый дом — чужой и холодный, но зато надёжный и спокойный. Теперь они были в безопасности от огня и человеческого безумия.
Вот и второй курс позади… А лето разлилось по Берёзовке густым, липким зноем, будто кто-то забыл выключить солнце. Я вернулся домой не тем мальчишкой, что уезжал два года назад, а человеком, которому будто век на плечи навалился. Дорога же к дому была вся в пыли, шаг сделаешь — облако поднимается, как призрак прошлого.
Но что-то в родной деревне было не так. В воздухе — тревога, в каждом взгляде — скрытая паника. Соседи шепчутся у калиток, будто вражеские самолёты над селом кружат.
Но уже на второй день здесь я понял — по району идут облавы — милицейские машины рыщут по дворам, арестовывают мужиков за самогон. Милиция работает чётко, без суеты — сегодня Ивана Кузьмича увели, вчера — Степана.
Отец же мой как-то сидел на крыльце, курил, да смотрел в сторону леса так, будто там прячется ответ на все его вопросы. Я знал этот взгляд — он всегда так смотрел перед грозой.
— Пап, — я сел рядом, чувствуя, как в груди сжимается что-то ледяное. — Что происходит? Деревня на ушах стоит.
Он затянулся дымом, молчал долго, будто слова застряли где-то в горле. Потом глянул исподлобья.
— А что должно происходить? Живём, как жили.
— Не ври мне, — я с трудом сдерживал дрожь в голосе. — Я же вижу, что творится вокруг. Кузьмича забрали вчера, Степана позавчера. За что, как думаешь?
— Ты что, совсем дуренем стал в своём училище? — отец резко повернулся. — Не понимаешь, что делается? Водку не достать так просто, народ звереет. А тут эти проверки…
— Пап, ты же не… — слова застряли в горле.
— Что — не? — голос его стал жёстким, будто топором рубанул. — Не кормлю семью? Не рву жилы ради вас?
У меня внутри всё вскипело. Я поднялся и посмотрел ему прямо в глаза.
