И что-то Машу внутри задело. Он говорил о ней так легко, словно о человеке из другой жизни. Она развернулась и пошла прочь, каблуки гулко стучали по линолеуму. Но слова Лены догнали её.
— Тогда вечером! Я торт принесу — мама вчера испекла!
И в тот вечер Андрей вернулся позже обычного. На лице — довольство и какая-то новая энергия. Такой он был только на первом курсе, когда всё казалось возможным.
— Как дела? — спросил он через плечо, снимая пиджак.
— Нормально, — Маша смотрела ему в затылок. — А у тебя? Позанимался?
— Очень продуктивно, — ухмыльнулся Андрей. — Лена толковая студентка. Настоящий талант.
— Лена? — Маша изобразила недоумение, будто впервые слышит это имя.
— Соколова, — Андрей говорил быстро, с тем азартом, которого у них с Машей никогда не было. — Мы вместе разбирали сложные случаи по кардиологии.
Он светился, не замечая, как режет этим по живому. Маша вдруг поняла — он влюбляется. А может, уже влюбился…
— Ясно, — тихо сказала она.
И опять дни потянулись мучительно долго. Андрей всё чаще задерживался в институте, всё чаще в разговорах всплывала Лена. Стоило Маше попытаться заговорить о них двоих — он отмахивался.
— Маш, не сейчас. Голова кругом от учёбы.
Но Маша видела — дело не в учёбе. Она замечала, как он улыбается, читая чужие записки между страниц учебников. Как стал лучше следить за собой — всегда выглажен, аккуратен, пахнет свежим одеколоном «Шипр».
И вот пятница… Маша возвращалась из библиотеки по бульвару. В голове крутились мысли о хлебе и молоке — нужно купить к выходным. И вдруг она увидела знакомую фигуру у кафе. Андрей стоял, обнимая Лену за талию, а потом как возьмет и поцелует ее. Не мимолётно, не случайно, а жадно, будто наконец разрешил себе то, чего давно хотел. Маша же застыла, как вкопанная. Мир вокруг будто сжался до одной точки. Не ревность — это унижение. И беспомощное осознание, что всё кончено. Её старания вернуть их отношения были лишь попыткой вдохнуть жизнь в то, что уже умерло.
Она развернулась и побежала домой. Слёзы застилали глаза, прохожие оборачивались, но ей было всё равно. И дома она металась по комнате, как зверь в клетке. Хватала попавшиеся под руку книги — «Анатомия человека» Синельникова полетела первой, за ней ещё одна и ещё.
— Сволочь! — кричала она, швыряя учебники об стену. — Подлый лжец!
А Когда Андрей вернулся, комната напоминала поле боя — книги разбросаны, лампа горит тускло. Маша сидела на полу, уткнувшись лицом в колени.
— Что тут произошло? — спросил он с раздражением.
— Я видела, — глухо сказала Маша, не поднимая головы. — Видела, как ты целовал её.
— Маша…
— Не надо! — она подняла голову. — Не объясняй! Всё ясно. Ты нашёл то, чего со мной не искал. Романтику, страсть… Всё то, что когда-то называл глупостью.
Андрей стоял в дверях, растерянный и будто меньше ростом. Он впервые за долгое время выглядел чужим.
— Это не так, как ты думаешь…
— А как? — Маша подошла вплотную. Андрей отступил, будто боялся её взгляда. — Просто учёба? Очередной разбор по кардиологии?
— Маша, давай поговорим спокойно…
— Не о чем говорить, — отрезала она. — Ты уже всё решил.
Она прошла мимо него к вешалке и накинула пальто. Пальцы дрожали, но голос был твёрд.
— Куда ты собралась? — спросил он тихо.
— Не знаю, — Маша даже не обернулась.
Дверь хлопнула глухо. В подъезде же пахло сыростью и старой краской. Она спустилась вниз и вышла во двор. Снег валил крупными хлопьями, прилипал к ресницам, сбивал дыхание.
Маша подняла лицо к небу. Снег смешивался с остатками слёз на щеках, и от этого становилось только горше. А ведь где-то сейчас в военном училище, жил человек, который умел смеяться и заражать смехом других. Тот самый, которого она когда-то любила и предала ради красивой иллюзии о лучшей жизни. Иллюзия же рассыпалась, как карточный домик — остались только обломки и пустота. Маша стояла во дворе среди сугробов и не знала, куда идти дальше. Но впервые за долгое время ей было всё равно, потому что хуже уже не будет.
Мороз хватал за щеки так, что глаза сами собой наливались слезами — не слабостью, а злостью на этот жуткий холод. Я видел, как ветер швыряет снег по плацу, заметая его начисто, как будто хочет стереть следы всех наших вчерашних построений. Четвертый курс — ни туда, ни сюда… Уже давно не салага, но еще и не офицер.
— Сенька! — Колька Овечкин разорвал тишину. — Мне тут одно письмецо пришло.
Я обернулся — Колька держал конверт двумя пальцами так осторожно, словно в нем была не бумага, а взрывчатка. Лицо же у него застыло в странной гримасе — не радость, не тоска, а какая-то взрослая усталость.
— От кого? — спросил я.
— От Машки.
Пашка Рогозин — наш двужильный великан, который обычно не отрывает носа от баллистики сразу поднял голову. А Леха Форсунков перестал ковыряться в банке тушенки. Даже жевать забыл…
— Ну и что она там? — спросил я, присаживаясь на койку.
Колька медленно вскрыл конверт. Руки не дрожали — за четыре года научились держать себя в руках. Но по тому, как он разглаживал листок, было видно, что внутри у него метель сильнее, чем за окном.
