Мы с Мишкой пытались его стащить с забора, но Макс упирался, как заведённый, и продолжал шпарить стихи. А соседи уже высовывались из окон.
— Семёнов, — шепчет Мишка, — может, ну его? Замёрзнет — сам слезет.
— Нет, — отрезал я. — Замёрзнет насмерть, дурак же.
В конце концов мы его стянули, но даже когда тащили в сарай, Макс не унимался — бормотал что-то про вечную зиму и бессмертную любовь. И мы заснули прямо на сене, укрывшись дедовским тулупом. Ну а проснулся я потом от того, что кто-то тыкал меня палкой в бок. Открыл глаза — над мной навис Мишкин дед, морщинистый, как сушёное яблоко, и ржёт так, что слёзы текут.
— Ну что, орлы, как спалось в сене? — спрашивает он, покашливая.
Голова гудела так, будто по ней всю ночь молотили кувалдой. Во рту пересохло, тело ломило. Макс валялся рядом и тихо стонал. Мишка сидел на корточках, держась за голову.
— Дед… — простонал он. — А что мы вчера творили?
— То же, что все молодые болваны делают, — усмехнулся дед. — Пили, орали, соседей будили. Максимка твой на заборе стихи читал в трусах. Хорошо хоть не околел насмерть.
— Помню… — Макс застонал громче. — Кажется, я был гением вчера.
— Был, — подтвердил дед. — Гением идиотизма.
С трудом мы привели себя в порядок. И решили, что надо развеяться после такого. Мишка предложил рыбалку — мол, на льду башка прояснится. Никто спорить не стал — и вскоре озеро встретило нас ослепительным блеском и хрустким морозом. Пробили лунки ломиком, расставили удочки и замерли в ожидании.
— Всё-таки хорошо дома, — сказал я, глядя на заснеженные берега.
— Угу… — кивнул Макс. — В училище такой красоты не увидишь.
Мишка молчал, да смотрел на поплавок так внимательно, будто ждал сигнала из космоса. И вдруг вскочил.
— Клюёт! Большая!
Дёрнул удочку резко… Слишком резко… Лёд под ним жалобно треснул и Мишка ухнул вниз по пояс в ледяную воду.
— Тону! — заверещал он. — Спасайте!
Мы с Максом бросились к нему. Мишка барахтался и вопил так, будто его уже утащила морская пучина.
— Спокойно! — ору я, цепляясь за его рукав. — Не дёргайся!
— Я тону! Я замерзаю! — вопил Мишка.
В итоге вытащили его кое-как на лёд — мокрый весь, дрожит как осиновый лист.
— Мишка… — тяжело дыша сказал Макс. — Ты идиот.
— Почему? — обиделся тот.
— Потому что ты стоял на мели. Вода тебе по колено была!
Мишка уставился на полынью, потом на нас.
— А я думал глубоко…
— Думал… Башкой думать надо было! — фыркнул Макс.
Так что домой мы возвращались промёрзшие и голодные. Мишку пришлось переодевать, он чихает без остановки и зубами клацает.
— Слушайте, — сказал я затем, когда отогрел пальцы у печки, — а давайте поколядуем, как раньше.
— Колядовать? — Макс уставился на меня поверх кружки чая. — Ты серьёзно? Мы ж не пацаны уже.
— Ну и что? — огрызнулся я. — Традиция. Может, кто и угощением поделится. Весело же!
— А гармошка! — Мишка встрепенулся, как будто его током ударило. — У меня дедова лежит, в шкафу за валенками. Сейчас принесу!
Так что через пять минут мы уже переодевались — накинули дедовские телогрейки, а на головы старые ушанки. Мишка вытащил гармошку с облупленными клавишами и гордо повесил на плечо. В таком виде и пошли по деревне. Снег скрипит под валенками, воздух густой, морозный, а нос отваливается. И первый дом встретил нас музыкой, да гоготом.
— Там свадьба, — заметил Макс, притормаживая. — Может, не будем лезть?
— Да брось! — махнул рукой Мишка. — На свадьбе всегда рады веселью.
Я первым постучал в дверь. Открыл мужик с лицом, красным как знамя Победы. От него пахло спиртным и счастьем.
— О! Колядовщики! Заходите! — заорал он так, что где-то в углу залаяла собака.
Нас махом втолкнули внутрь, как мешки с картошкой. В избе жарко, тесно, народ пляшет под магнитофон, а на столе селёдка и солёные огурцы, да в углу бабка напевает песни.
— Вот! Колядовщики пришли! Показывайте класс! — объявил хозяин.
И Мишка лихо заиграл «Во поле берёза стояла», а мы с Максом затянули колядку. Народ хлопал в ладоши, визжал, подпевал. Потом нас завертели в хороводе, заставили петь ещё и ещё… Кто-то сунул мне в руку стакан самогона, кто-то накормил пирогами с картошкой. И я вдруг понял — вот он настоящий праздник, такой бывает только здесь, где люди ещё помнят вкус радости.
— Семёнов, — шепчет Макс на ухо, — может, тут до утра остаться? Всё равно домой не пустят.
— Ладно, — буркнул я.
Потому-то по домам разошлись лишь под утро. За плечами был мешок гостинцев — банка малосольных огурцов, кусок сала, пирожки в газете. Я был навеселе, а на пороге меня встретила мать. Вид у неё был такой, будто она собирается вызывать милицию.
— Семён Петрович! — ледяным голосом сказала она. — Где тебя носило?
— Колядовали, мам… Как в детстве.
Она смерила меня взглядом — грязная телогрейка, волосы дыбом, от меня разит самогоном и табачищем.
— Колядовали… В таком виде?
— Мам… Я всё объясню…
— Объяснишь завтра! Сейчас марш в баню!
Она стянула с меня телогрейку и шапку так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Батя же стоял в дверях кухни и молча курил.
— Пётр! Скажи сыну что-нибудь!
Батя затянулся и выдохнул сизый дым.
— А что говорить? Он уже взрослый…
