Она шагала между экспонатами и вдруг увидела его… В центре зала на постаменте возвышался саркофаг — новый и недавно доставленный. Крышка закрыта наглухо, но даже так от него веяло тревогой. А рядом в отдельной витрине лежала диадема. Лиза подошла ближе, взгляд приковала табличка — «Саркофаг царя Ахирама. Библос, X век до н.э. Дар анонимного коллекционера».
— Дар… — усмехнулась она тихо. — Конечно, дар…
Девушка знала методы отца — честных находок в этой коллекции не было. Всё добыто ночью, всё куплено за чужие деньги и чужую кровь. Лизе казалось, что стоит протянуть руку и коснуться золота… и что-то изменится навсегда.
— Нет, — выдохнула она вслух. — Не надо.
Правила отца были просты — смотри, сколько хочешь, но не тронь. Особенно новые поступления. Особенно те, что попали сюда через чёрный ход истории. Елизавета резко отвернулась от саркофага и зашагала к выходу. А за спиной что-то скрипнуло — еле слышно, будто мышь пробежала по камню.
Она обернулась… Саркофаг стоял как прежде — массивный, неподвижный, с плотно пригнанной крышкой. Всё было на своих местах. Но Елизавета почувствовала, что-то сдвинулось. Незаметно, но необратимо. Она поспешила наверх. Защёлкнула замок и повесила связку ключей на гвоздь у двери. Пальцы же дрожали так, что едва не уронила ключи.
— Чепуха, — попыталась усмехнуться она, но голос прозвучал глухо. — Просто нервы.
А тем временем внизу, в подвале московской высотки, во тьме и сырости, саркофаг медленно менял положение. Крышка не шелохнулась, но сам он будто вставал на ноги — из горизонтали в вертикаль. Как будто тот, кто лежал внутри, решил вернуться. Диадема же во витрине светилась всё ярче. В московской ночи просыпалось что-то старше любого города, что-то забытое и голодное. То, что спало три тысячи лет и теперь требовало продолжения…
Снег сыпался на Красную площадь с той же ледяной безразличностью, что и триста лет назад, когда слово «ядерная» к зиме не имело никакого отношения. Валентин Фалин крепко прижимал к груди папку с документами — под пальцами хрустел картон. В сорок шесть он научился читать историю по складкам на лицах коллег, но сегодня даже этот навык давал сбой.
— Товарищ Фалин! — позвал Анатолий Черняев, поднимаясь по скользким ступеням Кремля. — Вы тоже не сомкнули глаз?
— Кто вообще спит накануне конца света? — Фалин усмехнулся. — Или, может, начала чего-то нового. Еще не решил.
Черняев остановился, бросил взгляд через плечо на заснеженную площадь, где техники уже возились с аппаратурой, готовя сцену для завтрашней встречи.
— Знаете, что пугает меня больше всего? — спросил он почти шепотом. — Не сам договор. А то, что мы подписываем его именно сейчас, когда…
— Когда все трещит по швам? — Фалин перехватил фразу. — Михаил Сергеевич уверен, что это единственный шанс её спасти.
— А вы сами как думаете?
Фалин замолчал, уставившись на купола Василия Блаженного. За этими стенами, в кабинетах с потолками под облака и портретами вождей на стенах, решалась судьба мира.
— Думаю, мы играем в русскую рулетку с историей, — наконец выдохнул он. — Только не знаю, сколько патронов осталось в барабане.
В это время в резиденции на Воробьевых горах Рональд Рейган стоял у окна и смотрел на огни Москвы. Рядом Джордж Шульц изучал свежие разведсводки.
— Мистер президент, — не отрываясь от бумаг, начал Шульц, — наши люди в Лэнгли считают, что Горбачёв идет на этот договор из отчаяния. Экономика СССР держится на волоске.
Рейган повернулся к нему. В свои семьдесят шесть бывший актер все еще умел держать лицо, но глаза выдавали — мысли его были далеко отсюда.
— Джордж, а если мы ошибаемся? — голос президента прозвучал непривычно тихо. — Если он не слабеет, а меняется?
— Сэр?
— Я встречался с советскими лидерами. Брежнев был как старый медведь — тяжелый, предсказуемый. Андропов, как волк — осторожный и опасный. А этот… — Рейган снова уставился в темноту за окном. — Этот похож на человека, который готов поджечь собственный дом ради новой жизни.
Шульц отложил бумаги.
— Это вас тревожит?
— Меня тревожит то, что я не понимаю, какой дом он собирается построить. И найдётся ли там место для нас.
А в это время в кремлёвском кабинете Михаил Горбачёв сидел напротив Эдуарда Шеварднадзе. Между ними лежал проект договора — сто страниц текста, способных перевернуть мир.
— Эдуард Амвросиевич… — Горбачёв потер переносицу. — Скажите честно, что мы поступаем правильно?
Шеварднадзе молчал. Грузин с лицом старого горца привык взвешивать слова на весах опыта и осторожности.
— Михаил Сергеевич, правильность — понятие зыбкое, — голос Шеварднадзе дрожал не от страха, а от усталости. — Мой дед говорил, что когда дом горит, не спрашивают, чиста ли вода в колодце. Льют всё, что под рукой.
— А если это окажется керосином? — Горбачёв смотрел исподлобья.
— Тогда сгорим быстрее, — Шеварднадзе скривил губы в кривой усмешке. — Но у нас выбор невелик — либо вспыхнуть разом, либо медленно задохнуться в дыму собственных иллюзий.
