Горбачёв резко поднялся, шагнул к стене, где висела карта мира. Красные флажки отмечали позиции советских ракет средней дальности. А завтра эти флажки станут просто дырками в бумаге.
— Знаете, что меня по-настоящему поражает во всём этом? — он говорил в пространство, не оборачиваясь. — Не то, что мы разоружаемся. А то, что американцы тоже согласились. Рейган не простак. Он что-то чует! Что-то такое, чего мы не видим.
— Или он просто понял то же, что и мы, — тихо бросил Шеварднадзе. — Эта гонка ведёт в пустоту. Можно быть самым сильным… на кладбище.
В коридорах власти шептались громче, чем говорили вслух. Политбюро трещало по швам — одни молчали из осторожности, другие скрипели зубами от злости. Военные затаили дыхание — им предстояло списать целую эпоху на металлолом. А в республиках уже поднимали головы недовольные. Маршал Ахромеев стоял перед портретом Суворова в своём кабинете. И тут вошёл Лобов, заместитель.
— Товарищ маршал, списки техники готовы к уничтожению.
Ахромеев взял папку. Цифры плясали перед глазами — миллиарды рублей, годы труда КБ, бессонные ночи инженеров. Всё это теперь просто груда железа.
— Михаил Петрович, вы воевали? — спросил он вдруг.
— Так точно.
— Тогда знаете, что порой отступление — тоже победа. И главное — не превратить его в бегство.
Лобов кивнул, но в глазах его плескалось сомнение. Молодые офицеры не понимали, что для них разоружение было почти предательством.
— Товарищ маршал, а если…
— А если мы ошибаемся? — Ахромеев перебил его жёстко. — Пусть история рассудит. Только вот спросит она с нас посмертно.
И вечером седьмого декабря Большой театр был полон до отказа. В правительственной ложе сидели те, кто завтра будет решать судьбу мира — Горбачёв и Рейган, их жёны, министры и советники. На сцене умирала Одетта, звучала музыка Чайковского.
Рейган наклонился к Горбачёву и сказал по-английски, негромко.
— Прекрасная музыка… Жаль только, что такая печальная.
— Все русские сказки грустные, мистер президент, — Горбачёв говорил негромко, словно признавался в семейной тайне. — В этом и есть правда жизни. Счастливые концы бывают только в американских фильмах.
Рейган усмехнулся, но в его глазах мелькнула тоска.
— А если мы попробуем написать счастливый финал для настоящей истории? — спросил он.
Горбачёв задержал взгляд на собеседнике. В усталых глазах Рейгана он увидел своё собственное отражение — измотанность от бесконечной холодной войны, жажду оставить детям мир без ядерной петли на шее.
— Попробуем, — выдохнул Михаил Сергеевич. — Только помните, что в русских сказках счастье всегда достаётся дорогой ценой.
Наутро же Красная площадь затаилась под тяжёлым снегом. Техники возились с микрофонами, охрана прочёсывала периметр, а журналисты нервно щёлкали затворами — весь мир замер в предвкушении. И в чёрной «Волге», мчащейся к Кремлю, Фалин перечитывал текст договора. Черняев рядом курил одну за другой и взгляд его метался по заснеженным улицам.
— Валентин Михайлович, — вдруг сказал он глухо, — мы сейчас стоим у истоков нового мира.
— Или на похоронах старого, — Фалин не поднял глаз от бумаги. — В сущности, это одно и то же.
Ну а после у Спасских ворот машина остановилась. И уже через несколько часов здесь встретятся двое. Два человека, способных одним словом стереть цивилизацию с лица земли. Но сегодня они собирались отказаться от части своей безумной силы. Фалин захлопнул папку с бумагами.
— Знаешь, что меня поражает? — произнёс он вполголоса. — Мы больше боимся мира, чем войны. К войне нас готовили семьдесят лет. А к миру — никто и никогда.
Черняев затушил сигарету.
— Значит, пора учиться, — бросил он коротко.
И сейчас они думали лишь об одном — скоро мир проснётся другим. Но станет ли он лучше или хуже… Никто ещё не знал.
Декабрь в Афгане — это когда понимаешь, что Бог либо забыл про эту землю, либо специально решил поиздеваться. Холод такой, что даже духи сидят по своим норам и не высовываются. А мы тут обеспечиваем огневую поддержку колоннам на трассе Кабул-Кандагар. Романтика, блин.
— Сенька, а ты думаешь, нас тут кто-то вспоминает? — спросил Овечкин. Он сидел на ящике, курил и смотрел на горы так, будто они ему что-то должны.
— Кто нас вспомнит, Коль? Мамки наши? Так они каждый день молятся, чтобы мы живыми вернулись. А остальные… — я махнул рукой в сторону заснеженных вершин, — остальные даже не знают, где этот твой Афганистан на карте найти.
Старшина Карим молча проверял прицел. Говорил он мало, но метко. Как стрелял, впрочем…
— Товарищ лейтенант, — обратился вдруг ко мне сержант Кузнецов, худой как щепка, но цепкий, — связь докладывает, колонна через полчаса будет в зоне нашей ответственности. Духи активизировались в районе высоты 1247.
— Понял, — кивнул ему, а затем крикнул рядовому. Тот еще зеленый как трава, но старательный. Слишком старательный, что меня и беспокоило. — Боекомплект проверил?
— Так точно! Все по норме!
