Первые выстрелы прозвучали минут через десять. Мы работали четко, как часы. Карим подавал снаряды, Кузнецов корректировал огонь, Колян и я наводили орудия. Слаженно, профессионально. Даже красиво, если можно так сказать про наше положение.
— Цель номер один — уничтожена! — докладывает Кузнецов.
— Молодцы, ребята. Переносим огонь на вторую позицию, — командую я.
Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Радист вдруг орет в наушниках, что наши уже прошли, а мы можем сворачиваться. И только начали собираться, как земля под ногами задрожала от разрывов.
— Ложись! — кричу, но поздно.
Мир взорвался. Звон в ушах, пыль, крики. Карим лежит неподвижно, из-под него темная лужа растекается. Кузнецов корчится, держась за ногу. А Колян… Колян сидит, прислонившись к камню, и смотрит на свой живот. Там, где должна быть одежда, теперь просто месиво из ткани и крови.
— Сенька… — хрипит он, — кажется, меня зацепило.
Зацепило. Да его почти пополам разорвало, а он говорит «зацепило». Вот же оптимист проклятый. Автоматные очереди все ближе. Духи поднимаются в атаку. И логика подсказывает мне — беги, пока цел. Но логика и дружба — вещи несовместимые.
— Кузнецов, можешь двигаться? — кричу сержанту.
— Нога не слушается, товарищ лейтенант!
— Тогда ползи к ущелью! Там укрытие!
Сам хватаю Коляна под мышки. Он тяжелый, скользкий от крови. Тащу его к расщелине в скалах, а пули свистят над головой как злые осы.
— Брось меня, Сенька, — шепчет друг. — Сам уходи.
— Заткнись! Еще домой доберемся, будешь матери рассказывать, как героем был.
— Какой из меня герой… — улыбается он слабо. — Обычный мужик, который хотел просто служить честно.
Но вскоре мы добираемся до расщелины. Сажаю Коляна спиной к камню, сам ложусь рядом с автоматом. Стреляю короткими очередями, экономлю патроны. Духи осторожничают, но время работает против нас.
— Сенька, — зовет Колян тихо.
Оборачиваюсь — он бледный как мел, губы синие.
— Что, брат?
— Помнишь, мы в училище мечтали стать генералами?
— Помню. Дурацкие мечты.
— Не дурацкие. Просто… не наши, — он закрывает глаза. — Передай матери, чтобы много слез не лила… И что я ее люблю.
— Сам передашь, когда домой вернемся.
Но Колян больше не отвечает. Его дыхание становится все реже, реже… И останавливается. Так что теперь сижу я рядом с мертвым другом, а в голове одна мысль — зачем? Зачем все это? Зачем мы здесь, в этих проклятых горах, убиваем и умираем за идеи, которые понимают только в Москве?
Достаю пистолет… Ствол холодный, тяжелый. Подношу к виску. Одно движение пальца — и никаких больше вопросов, никакой боли, никакого очередного плена. Но тут вижу ее — Аленку, мою дочку. Чего…? Она стоит передо мной в своем синем платьице, волосы заплетены в хвостики, а глаза серьезные.
— Папочка, — говорит она тихо, — не надо этого делать. Ты еще можешь помочь другим дяденькам.
Моя рука дрожит. По щекам текут слезы — первые за много месяцев.
— Аленка, доченька…
— Ты сильный, папа. Ты должен жить.
Опускаю пистолет. И видение исчезает, но слова остаются. Я хватаю рацию.
— Борт, борт, говорит Гром-один. Прием.
— Гром-один, говорит борт. Слушаю вас.
— Готовьтесь к работе по координатам. Но сначала дайте мне пять минут — проверю, нет ли живых.
— Понял, Гром-один. Ждем команды.
Выглядываю из-за камня. В соседнем ущелье кто-то отстреливается. Короткие очереди, профессионально. Наши. Перебегаю под огнем. Там Кузнецов и еще парочка наших рядовых.
— Товарищ лейтенант! — радостно кричит сержант. — Думали, вы погибли!
— Рано хоронить, Кузнецов, — я указываю рядовым на сержанта и мы перебинтовав его рану на ноге, подхватываем на руки. — А теперь быстро отходим.
И мы бежим на вертолетный шум. За спиной воют реактивные снаряды — другой борт работает по моим координатам. А уж когда я доставил всех своих к вертолету, вернулся за телом Овечкина. Я наотрез отказался уходить без него. И когда только его тело было загружено, а земля уходила вниз, я четко для себя осознал — мне уже никогда не стать прежним, как бы не старался.
Мне впервые в жизни захотелось убивать… Что-то внутри сильно поменялось… Слишком сильно и я не был к этому готов.
Сижу в своей однушке, смотрю в окно на декабрьскую муть. Снег с дождем, грязь по колено, типичная русская зима девяносто третьего. Курю и думаю о жизни. Прошло уже четыре года, как меня из Афгана вывели, а я до сих пор считаю — скольких я там убил. Сначала убивал, потому что был таков долг, а потом уже убил с пребольшим удовольствием сам и стал самым настоящим убийцей. И все из-за того, что Овечкин тогда погиб…
Но хватит об этом… Батя вот вчера опять мне звонил из Березовки, ворчал на меня за то, что военную карьеру забросил. Я ведь после Афгана отслужил в другой части положенный оставшийся срок и покончил с этим. И батя говорит, что это позор семье — мол, офицер должен служить до конца. А я ему что отвечу? Что я уже не тот человек, который уходил в армию? Что убийства меня переделали так, что теперь мне плевать на все эти условности?
