– А Женька влюбился! Ха-ха-ха! – тут девчонки нашли себе новый повод для весёлого обсуждения. Громче всех снова гоготала Катька. Бедиев стал пунцовым от смущения.
Однако, это была горечь обиды, даже ненависти, смешанная с чувством определённого облегчения. Труднообъяснимая подростковая любовь!..
Я ненавижу жёлтенькие лычки.
Хотя они – опора дисциплины.
Но несмотря на бешеные вздрючки,
Мне не забыть казарменной рутины!
Сержант! Ведь ты творишь погоду.
Не надо лбом своим дурным таранить двери!
Ты отнесись к нам строго, но с заботой.
И мы в тебя до гроба будем верить!
Сегодня – 15 октября. Сегодня – переход на зимнюю форму одежды. Курсант Тимофеев с чувством глубочайшего удовлетворения распрощался с затасканной на «курсе молодого бойца» хэбэшной «стекляшкой» в обмен на темно-зелёное «ПШа» с новенькими красными погонами с желтенькими продольными полосками курсантских галунов вместо затёртых и выцветших старых. Всё расположение роты напоминало сплошной швейный цех. Курсанты в зимнем байковом голубом нательном белье пришивали погоны, петлицы, отмеряли всё линейками «по Уставу». Наматывали на голые ноги с изуродованными мозолями пятками, по которым обычно летом на пляже любой патруль легко вычислял своих «самовольщиков» среди гражданских лиц, зимние байковые новенькие портянки нежного цвета слоновой кости. Воздух был пропитан характерным мужским запахом нового обмундирования.
Влад переложил в нагрудный карман затрёпанную фотографию девушки.
Её светлые локоны мило обрамляли смазливое личико…
– Сонечка, милая Сонечка! – он мысленно прикоснулся к её губам.
– Рота-а-а! Строиться-я в расположени-и-и! – внезапно раздался вопль.
– Что, сынки, совсем нюх потеряли что ли? – старшина вразвалочку прохаживался вдоль строя.
Два курсанта стояли перед строем с бутылками молока и булками, понуро опустив головы.
– Ротный спалил самовольщиков! – шепнул сосед Тимофееву.
– Что-о, това-арищи курсанты! Голода-а-ем? Чмошники! В самоволки бегаете? – «замок» лыбился ехидной улыбкой, отвесив челюсть.
– Что, от молочка не просыхаем?! Да-а? Придётся щас вместо фильма всей роте сбегать в самоволку по большому кругу! – старшина весело блеснул глазами.
– Воспитание в коллективе и через коллектив! – радостно вторил сержант старшине. – Кхе-кхе-кхе, – он развернулся и демонстративно боднул дверь каптёрки лбом, демонстрируя евоную крепость.
– Рота-а-а! Стро-о-и-иться на у-улице! – казалось, сержантский состав в своём подавляющем большинстве торжествовал! Казалось, весь сержантский состав просто питался этими дрючками! Глаза у них горели, словно у вампиров, слетевшихся на запах невинной крови!
У большинства из них на груди гордо выделялись либо значки парашютистов, либо «кадетов» -выпускников Суворовских училищ.15
Тимофеев, как и все, ёжился на улице, стоя в «стойке пингвина». От действительности хотелось абстрагироваться. Ему неделю назад исполнилось семнадцать, по поводу чего он смог получить особый «подарок» от старшины и отбиться вечером (т.е. лечь спать) не за сорок пять секунд, как все другие, а спокойно. Теперь, в свои семнадцать, он уже чувствовал себя вполне взрослым, научившимся стойко переносить наваливающиеся физическо-психологические тяготы, от которых он попросту, старался абстрагироваться, как и от всей неприятной действительности. Он снова ушёл мыслями в воспоминания о Соне…
…Тогда, в школе, он так и не решился заговорить с ней. Тогда, в школе, он искал любую возможность увидеть эту девчонку с параллели. Будь то в школьном коридоре, на переменке, будь то на субботнике или при сборке металлолома…
Сейчас сибирская погода, словно наблюдая за курсантами, приготовила им свой «сюрприз» по такому случаю – первый снег. Он мелкой крупой засеял всё холодное пространство вокруг…
