– Генерал, вы спрашиваете о Рустеме?
– Да-да, о нем. Если он здесь, давайте его позовем.
Рустем был младшим сыном Гюль-ханым, родом из Батуми, и ее мужа Корбуклу Ибрагима-бея. У мальчика были блестящие черные волосы, такого же цвета глаза и очень тонкие черты лица. К двенадцати годам он мастерски овладел казачком, танцевать который мог, казалось бы, с самого раннего детства. Его гибкое тело, изгибавшееся подобно тетиве, могло часами без устали прогибаться, выворачиваться и подпрыгивать под аккомпанемент многочисленных аплодисментов. Зрители всегда были очень довольны. Гази, однажды случайно попав на его выступление, остался потрясен увиденным. Теперь же, всякий раз спускаясь в прибрежные кафе, он обязательно хотел послушать балалайку и посмотреть казачок.
Многие хозяева местных заведений были бывшими царскими офицерами. С наступлением вечера, когда начинала играть музыка, они облачались в казачью одежду: надевали синие рубахи с расшитым воротом, высокие сапоги, в которые заправляли шаровары, и пускались в пляс. То, что за ними с интересом наблюдал сам Гази-паша, только раззадоривало танцевавших.
В тот вечер все проводили время с невероятным удовольствием. Когда зрители собрались, Рустем вышел на сцену и, исполнив несколько крымских танцев, закрутился в казачке. Он танцевал так, словно его тело совсем ничего не весило, двигаясь с необычайной легкостью, внимая ритму и темпу музыки.
И в тот момент, когда он, выпрямив руки и встав на носки, походил на натянутую тетиву, какая-то маленькая девочка, сперва немного стесняясь, а затем уже более уверенно, направилась к Рустему. На вид ей было лет десять. Ее длинные светлые волосы, заплетенные в две косички, спадали на спину. Белая кожа, прозрачные голубые глаза – все выдавало в ней ее происхождение. Она двигалась с необычайным изяществом, взмахивала руками, как искусная балерина, и с удовольствием составляла Рустему компанию. Публика выглядела очень взволнованной. Как зачарованные, зрители не отрывали взгляда от невероятно умелого танца двух детей. Совсем юная пара – дети эмигрантов из Крыма и Богом забытого уголка России – в единодушии, которое сливалось в блеске их контрастных глаз, завершила танец, вобравший в себя тоску их отцов по Родине. Их выступление было настолько искренним, что на глаза всех зрителей навернулись слезы. Публика горячо зааплодировала. Дети, еле переводя дыхание, раскланивались. Однако впечатления оказались для маленькой девочки непосильной ношей: даже не успев вытереть со щек слезы, она потеряла сознание. Ее унесли. А Рустема подозвали ко столу Гази-паши. Когда рука генерала легла на его плечо, мальчик почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Немного осмелев, он с гордостью посмотрел по сторонам. Разве мог он мечтать о лучшем подарке?
То лето, всецело посвященное морю, музыке и танцам, принесло множество приятных волнений и новых впечатлений. Сеиту удалось достаточно хорошо заработать. Однако Мюрвет все еще не решалась бросить свою работу. Ее муж не возражал. К тому времени они оба пережили достаточно взлетов и падений, чтобы не знать, насколько неожиданными те могут быть в будущем. Падения всегда врывались в их жизнь, как разрушительный ураган. Странно, но иногда Сеиту казалось, будто бы он специально поджидает очередного судьбоносного момента, дабы вновь это подтвердить.
До закрытия пляжного сезона оставалось ровно две недели. Все говорило об окончании лета: и усилившийся ветер, и ранние сумерки, влажным покрывалом опускавшиеся на округу, и участившиеся дожди. Дел становилось все меньше, и поэтому в один из будних вечеров Сеит подумал о том, чтобы поехать в город и провести выходные с семьей. Ужинавшие гости разошлись, как никогда, рано.
Он немного задержался, чтобы выпить с друзьями, и поэтому в последний поезд до Сиркеджи садился уже изрядно подвыпившим. Окончание лета всегда делало его меланхоличным. Несмотря на то что он любил и зимнюю прохладу, и снега, жизнью он мог наслаждаться только летом. Когда оно проходило, возвращалась память о прошлом. Возвращалась и былая печаль.
Вагоны были пустыми. Сперва он планировал немного поспать. Однако над ним словно нависла какая-то необъяснимая тяжесть, а грудь давило удушающее чувство тоски. Он вышел в тамбур. Ветер, бивший в лицо, помог Сеиту прийти в себя. Вернувшись на свое место, он прислонился к окну и глубоко вдохнул. Огни станций, то и дело проносившиеся мимо, казались ему летевшей в глаза звездной пылью. Стук колес, долгие гудки поезда – все это словно переносило его назад, в прошлое. День 1917 года, когда он выехал из Петербурга, дабы добраться до Крыма, пронесся перед его глазами. Два имени, вертевшиеся в голове, еле слышно сорвались с губ:
– Дорогие Джелиль и Татьяна, где же вы теперь?
