Неделю спустя поступил приказ о полной эвакуации лагеря. Оставшееся военное снаряжение погрузили на телеги, лошадей, мулов и ослов. Сеит ждал транспорт перед пустыми бараками. Стоял холодный солнечный сухой день. Все кончалось. Дни снега, льда, крови, запаха пороха, смерти, страданий обратились в сон, в плохой сон. Молодой доктор упаковал свой чемодан. Выходя из помещения, он отдал Сеиту честь, как обычно, пошутив:
– Доброе утро, Эминов! Прекрасный день для поездки, не правда ли? Чего нам еще желать?
Он махнул в сторону пленных, построенных перед бараком, и, понизив голос, сказал:
– За этих бедолаг я рад особенно. Им еще только предстоит путешествие в ужасные холода.
Турецкие, немецкие и венгерские пленные фотографировались на память с русской медсестрой, которая ухаживала за ними. Медсестра, одетая в черное платье с белым фартуком, в монашеском головном уборе на голове и в грубых черных ботах, позировала фотографу с широкой улыбкой на лице. Она была, наверное, единственным другом этим двадцати девяти пленным. Она была молодой и довольно полной, казалось, что ее крупные черты полны здоровья. Однако на самом деле она была так же слаба и голодна, как ее пациенты. Группа заняла свои места на ступеньках перед бараком, а молоденькую медсестру усадили на единственную скамейку в середине первого ряда. Молоденький турок стоял рядом с ней. Он был в потрепанной военной форме. Сеит удивленно спросил себя, как этот ребенок, стоявший сейчас навытяжку для фотографии, оказался на поле боя. Сердце защемило, и Сеит горько усмехнулся. Все пленные надели свою потрепанную и грязную военную форму. Двое были в гражданском. Сеит знал, что всех их ждет тяжелый и трудный путь, в конце которого у них не будет ни сапог, ни ботинок, ни, может быть, жизни. Одна мысль о Сибири и ее ледяных ветрах заставила Сеита содрогнуться. Многие ли из них дойдут, подумал он. На длинных этапах больных и просто упавших бросают. Молодой турок и немец постарше, в штатском, стоявший за ним, возможно, не доживут до лета. Именно в этот момент фотограф сделал снимок. Все, кроме Али Нихата, смотрели прямо в камеру. Сеит заметил, что взгляд капитана прикован к нему.
Транспорт был готов: подъехала повозка. Сеит попрощался с молодым веселым врачом и залез в повозку с помощью своих солдат. Пленные тоже построились, готовясь к отправке. Когда повозка проезжала мимо них, Сеит приказал вознице остановиться. Он смотрел на лица людей, обеспокоенных и неуверенных в своем будущем. Оказавшись лицом к лицу с Али Нихатом, Сеит отдал ему честь:
– Храни вас Аллах, господин капитан.
Капитан Али Нихат растерянно и задумчиво смотрел вслед катившейся по слякоти повозке, пока она не скрылась.
На ближайшем к покинутому лагерю полустанке Сеиту удалось сесть на поезд, и теперь из окна вагона он с ужасом взирал на окрестности. Сельская идиллия русских народных песен с их румяными красавицами, добрыми молодцами, одним словом, красота деревни стерлась, не оставив и следа. Каждую станцию осаждали плотные толпы, дожидавшиеся поезда. Когда поезд прибывал, начиналась давка и драка за место в вагоне. Вагоны уходили переполненными. Вонь внутри стояла невыносимая. Свежий воздух был роскошью. Солдаты и офицеры, кто, как Сеит, возвращался с фронта, были в меньшинстве. В основном вагоны штурмовали крестьяне, убегавшие от красных. Они ехали в чужие края, возможно, навсегда. Они везли с собой все свои пожитки и перепуганных детей, которые цеплялись за материнские юбки или сидели на руках родителей. У многих малышей за плечами были маленькие узелки с вещами – дети тоже несли всю тяжесть ужасного пути.
Этот хаос поражал. Детей, да и всех беженцев, было нестерпимо жаль. Несколько мужчин в вагоне Сеита громко разговаривали. По загорелой потрескавшейся коже их мозолистых рук можно было догадаться, что они были сезонными работниками. Один из них откусил от краюхи черного хлеба кусок и передал краюху соседу, тот сделал так же, хлеб прошел по кругу.
Рядом с Сеитом села пожилая женщина. Ее вещи, завернутые в грязные домотканые узлы, громоздились перед ней. Поезд дернулся, и вся куча узлов повалилась на раненую ногу Сеита. Морщась от боли, он безуспешно пытался высвободиться. Старуха не обращала на него внимания. Предоставив ему самому искать место для своей больной ноги, она бросила на него гневный взгляд, давая понять, что не допустит, чтобы трогали ее вещи. Сеит решил смириться. Ехать ему оставалось недолго. Пытаясь отвлечься от ужасной боли в ноге и особенно мучившего его кислого запаха пота, он вынул из внутреннего кармана несколько писем. В одном, которое Джелиль оставил ему в полевом госпитале, он прочел, что царь приказал некоторым частям, включая и его кавалерийский полк, вернуться в Петроград. Офицерам из штаба также предписывалось последовать в Петроград. Джелиль желал ему скорейшего выздоровления, по воле Аллаха, безопасной дороги до Петрограда и писал, что надеется встретить его там.
